За судейским столом Записки судьи

0
484

Много лет работаю в суде и занимаюсь только гражданскими, делами. Последние годы — по первой инстанции. Чаще всего приходится разбирать трудовые споры, семейные, жилищные. Эго только непосвященные думают, что решаются они быстро и просто. На самом деле уходит на них не меньше времени, чем на уголовные, а уж о простоте и говорить нечего. Иной раз вокруг них такое наверчено, столько людей втянуто, столько неприязни, взаимных обвинений и склоки накапливается, что и после судебного решения появившиеся гнойники не скоро исчезают. Порой возникают другие, не сразу заметные. Как при приеме некоторых лекарств, которые хотя и помогают от конкретного недуга, по оказывают побочное действие на здоровые органы. Если очень ими увлекаться — того и гляди новые лекарства потребуются, по другому поводу. Вот почему, если есть хоть малейшая возможность примирения, я как судья стремлюсь к нему. Мне кажется, что когда тяжущиеся между собой люди осознают, что лучше закончить спор миром, и отказываются от иска, то это дает всем большее моральное удовлетворение, нежели судебное решение. Компромисс, к которому пришли обе стороны с помощью третьей, не оставляет такого горького осадка, как иск, удовлетворенный и удостоверенный подписями судей. Здесь вроде нет выигравших и проигравших, все сделано по взаимному согласию. Каждый чем-то поступился, каждый осознает, что принял решение не, так сказать, по принуждению, а по собственной воле. Следовательно, его и легче выполнить, легче осуществить, ничто против пего не вопиет — ни ум, ни сердце, пи совесть.

Вспоминается в связи с этим одно нс совсем обычное семейное дело.

…Началось все с развода. Муж, оставив жене и сыну (мальчик, назовем его Сашей, учился в шестом классе) квартиру, вступил в кооператив и жил один. Трудно, а может, и не нужно вовсе устанавливать, что произошло между супругами, по хорошо известно одно: и после развода они поддерживали весьма корректные, пожалуй даже добрые отношения. По всей вероятности, никто третий в этой семейной драме не был замешан, потому что он не обзавелся новой подругой жизни, она не вышла замуж за другого. Бывший муж всячески старался помочь бывшей жене воспитывать сына, причем не только материально. Он часто виделся с сыном дома и в школе, интересовался его успехами в учебе, ездил с ним за город, а в каникулы — к морю, доставал путевки в пионерский лагерь. Словом, вел себя так, чтобы парень никак не почувствовал безотцовщины. Они дружили, и мать никогда не препятствовала этой дружбе.

А через некоторое время, очень короткое, неизлечимая болезнь свалила мать Саши. Она попала в больницу, где умирала невыносимо тяжело и долго. Бывший муж навещал ее, хлопотал насчет каких-то особых лекарств, приносил передачи. У постели больной они часто встречались с сыном, вместе уходили домой. Отец, как мог, поддерживал в сыне бодрость духа, учил переносить горе.

И вот матери не стало. Мальчик тяжело переживал потерю, стал молчаливым, замкнутым. Решено было на первых порах, когда ему особенно нужна была женская забота, поселить его, пока он придет в себя, в семье родной сестры матери. А там, когда успокоится, чуть повзрослеет и поймет, что и к чему, перейдет жить к отцу.

Тетка души в нем не чаяла и, стараясь заменить мать, всячески баловала паренька, ни в чем не перечила ему и ни в чем не отказывала. Отец же, хоть и был по-прежнему внимателен и ласков, оставался, как и раньше, строгим и требовательным. И если еще недавно эта требовательность сочеталась с такой же требовательностью матери и вполне нормально воспринималась Сашей, то сейчас при старательно культивируемой вседозволенности начинала казаться ему излишней придирчивостью, этаким занудливым поучительством.

Следует заметить, что отца мальчика в семье тетки недолюбливали и все чаще, все более открыто демонстрировали это. Обсуждали вслух какие-то подробности его прежней и теперешней жизни, которых подростку и знать бы не следовало. Парень впитывал их, словно губка, по-своему интерпретировал, оценивал.

Через год Саша начал старательно избегать отца, дерзить ему, отказываться (не без поощрений тетки) от встреч с ним. Его и в школу-то другую перевели: полагали, отец не скоро узнает, в какую именно, и хотя бы на некоторое время перестанет видеться с сыном. Встретиться дома тоже не разрешали, ссылаясь на то, что мальчик этого не желает.

В общем, уязвленное самолюбие отца столкнулось с искусственно раздутой неприязнью к нему сына и давно сложившимся недружелюбием тетки. Поначалу обе стороны еще пытались вступить в деловые, разумные переговоры, пытались найти приемлемые решения, по-человечески договориться. Но никто не хотел поступиться какими-то ему одному известными принципами, и обида росла, как растет снежный ком. Обвинения одних перекрывались контробвинениями других, были не отделялись от небылиц, правда — от лжи и нелепых слухов. Отношения обострялись. Вместо трезвости и спокойствия — взрывы необузданных эмоций. Люди сами себя взвинчивали, все больше подогревая страсти. А тут еще школа и рано, забыв и о педагогике, и о психологии, забыв о том, что громогласный конфликт может больно ранить мальчишку, не нашли ничего лучшего, как посоветовать отцу искать официального разрешения вопроса в «соответствующих инстанциях», одной из которых стал суд. Отец требовал возвращения сына, сын заявлял, что хочет жить у тетки. И Саша, теперь уже девятиклассник, выкладывал доводы, от которых становилось не по себе. Тетя же оставалась вроде нейтральной, но информированность парня о разного рода семейных «тайнах» не оставляла сомнений в источнике полученных сведений.

Районный народный суд посчитал, что «в данное время требование передать сына отцу нецелесообразно», и в иске отказал. Московский городской суд, признав этот мотив явно неправильным, отменил прежнее решение. И, поскольку дело оказалось сложным, принял его к своему рассмотрению по первой инстанции.

По закону, если ребенку исполнилось десять лет, суд обязан считаться и с его желанием. Но, разумеется, взвесив все обстоятельства и исходя из интересов ребенка.

А в чем в данном случае его интерес? В том, чтобы остаться на воспитании у тетки? В освобождении от влияния отца? Или, наоборот, в передаче отцу, под чьим воздействием Саша может порвать с той, которая так долго заменяла ему мать? Есть над чем задуматься…

Занимаюсь другими делами, а это не идет из головы. Вечерами окунаюсь в бумаги. Благо, их тут много: справки, заявления, письма. Письма покойной к сыну, к бывшему мужу. Человек еще чувствует себя вполне здоровым, о страшной болезни не подозревает, и поэтому каждая строчка дышит спокойствием. И доброжелательностью к отцу ребенка. Много хороших слов о нем, выговор мальчику за недостаточно хорошее поведение и строгий наказ поступить так, как велит папа: он умный, толковый, сердечный — плохого не посоветует. Еще письмо. Приветы отцу, вполне искренние, они соседствуют с такими благожелательными строчками, таким расположением к человеку, что и думать нельзя, будто это сделано «исключительно в педагогических целях».

Заявления Саши не нравятся мне. Они какие-то не ребячьи, сделанные по подсказке. Либо результат обиды, горя, сомнений. Тетя ведет себя так, будто ее влияния здесь нет. Дескать, видите, и мальчик придерживается такой же точки зрения, как я.

Приглашаю их для беседы. Всех вместе и поодиночке: Сашу с отцом и отца с теткой, тетку с Сашей и одну тетку. Все больше укрепляюсь в мысли, что парню одинаково нужны и отец, и тетка. А как соединить их, как увязать столь по-разному задуманные планы воспитания парня в один — скоординированный только на интересах Саши? Ну, решится дело удовлетворением или неудовлетворением иска. Принесет ли это удовлетворение всем? Ведь не о передаче мебели идет речь, не о наследстве — кто-то выиграл, кто-то проиграл, а о человеке, ребенке. Тут гораздо важнее восстановить мир и равновесие в человеческих душах. Одним судебным решением этого не добьешься. Требуются именно мир и согласие. Иначе навсегда останется душевная травма. У всех — и выигравших иск, и проигравших. И больше всех проигрывает Саша, даже при вынесении самого законного, самого справедливого, самого точного решения. Ибо нет оснований разъединять его ни с отцом, ни с теткой. Он нуждается в них обоих. А главное — надо избежать судебного разбирательства.. Процесс может отрицательно сказаться на моральном и психическом состоянии мальчика, ранить его сердце. Ведь он многого еще не знает, многого не понимает, о многом судит с юношеской категоричностью и окончательностью. Переоценка же будет тяжелой…

Словом, предстоял сложный разговор со всеми. С Сашей—чтобы воздействовать на его ум и воображение, рассеять в нем предвзятость, разбить несущественные доводы, открыть перед ним картину возможного исхода дела. Со взрослыми — чтобы заставить их по-иному взглянуть на все, примирить в них ставшее, казалось бы, непримиримым.

Еще и еще раз разговариваю с парнем, его отцом и теткой. Доказываю, убеждаю, раскрываю перед ними все возможные варианты будущего. Меня начинают понимать. Наконец победа! Иск взят обратно.. Дело решено миром. По-моему, хорошим миром, ибо ушли все довольные. Мальчик пока остается у тетки, отцу никто не будет чинить никаких препятствий в общении с ним, в воспитании его. Саша, стесняясь, признается мне, что многие его суждения об отце были скоропалительны и несправедливы. И я верю, что они снова станут друзьями, сын вернется к отцу. Потому что все стороны сердцем приняли компромисс, который был необходим, необходим больше, чем решение суда. Впрочем, он ведь и найден благодаря усилиям суда.

А вот другое, закончившееся миром дело — квартирное. Очень запутанное, как, впрочем, многие дела такого рода.

Жил гражданин Михаил Георгиевич Комашин с женой и сыном в коммунальной квартире, занимая в ней комнату. А тут неожиданно переселяется в другой район соседка и освобождается ее небольшая комната. Какая хорошая и долгожданная возможность получить дополнительную площадь, стать хозяином всей квартиры! Михаил Георгиевич, вместо того чтобы действовать в рамках закона, то есть обратиться в исполком, взламывает дверь и самовольно вселяется в пустовавшую комнату. Между тем на нее уже выдан ордер другому человеку, и когда он приходит, чтобы занять ее, его встречают в штыки. Новый человек, спокойный, рассудительный, сочувствует своим будущим соседям и даже согласен поселиться в другом месте, если ему дадут другую комнату. Конечно, он прекрасно понимает, что квартира малогабаритная, имеет совмещенный санузел, крохотную кухню Конечно, она предназначена только для одной семьи, двум тут не развернуться. К тому же не исключено, что он женится. Но у него примирительное предложение: сходить к инспектору отдела учета и распределения жилой площади в райисполкоме, объяснить ему все, ведь тот, наверно, и квартиры-то не видел. Одновременно обещает обратиться к себе по месту работы, в трест. По его сведениям, не все комнаты, подлежащие подселению, распределены. Лично его устраивает любая другая улица, район.

На том и порешили. Через день он приходит и сообщает, что в тресте согласны, если согласен исполком. Все вместе отправляются к инспектору. Тот возражает. «Ордер выдан—поселяйтесь. А вы, гражданин Комашин, самовольным вселением грубо нарушили закон. Будете отвечать за это!»

Инспектор был прав. Вряд ли ему можно предъявить хоть какую-нибудь претензию. Закон и вправду нарушен.

Возникает судебное дело. По закону иск Комашина не подлежит судебному разрешению, ибо речь, по существу, идет о предоставлении дополнительной жилой площади. А это уже компетенция либо исполкома, либо администрации и фабрично-заводского или местного комитета, чьс совместное решение в свою очередь подлежит утверждению исполкома. Так что районные судебные органы неправильно приняли дело к производству. Его полагалось прекратить еще там. А вместо этого оно перешло для рассмотрения в городской суд.

Что делать? Прекратить — и все? Но что-то мучает меня. Как только представлю себе эту квартирку, да еще с совмещенным санузлом, представлю возможные последствия такого соседства — не могу успокоиться. Ведь когда парень женится, здесь будет две семьи. Ох, и трудно им придется!..

Состояние такое, будто чего-то не доделала, упустила. Начинаю звонить руководству исполкома, треста. Выясняю, что никто детально не знает, что собой представляют освободившаяся комната и квартира в целом. Прошу, уговариваю даже съездить туда, посмотреть на месте. Может быть, и в самом деле квартира рассчитана не больше чем на одну семью? Дают себя уговорить и обещают найти выход, тем более что трест, которому предоставлено право заселить эту комнату, понимает ситуацию и готов пойти навстречу.

Несколько дней мы обмениваемся мнениями, вносим разные предложения, ищем компромисс, который удовлетворил бы всех. И находим. Парню дают другую комнату, а освободившуюся оставляют семьях Михаила Георгиевича. Тут оказалась редчайшая возможность решить проблему к общему удовольствию, хотя квартирный вопрос — трудный, не всегда так просто удовлетворяемый. В противном случае пришлось бы рассматривать дело о самовольном вселении со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В данном случае и работники исполкома, и работники треста обстоятельно вникли в суть дела, чего, к сожалению, не сделал инспектор. Он-то, выходит, формально отнесся к просьбе и так же формально ответил на нее. А люди ушли недовольные, ругали исполком, отдел учета и распределения жилой площади. Но виноват не исполком в целом, не отдел даже, а рядовой исполнитель.

И я думаю о том, до каких неприятностей может довести недобросовестное, пусть даже по заблуждению, выполнение служебных обязанностей одним человеком, простым исполнителем. Сделал неверный шаг он, а ассоциируется этот шаг с действиями целого учреждения. Не говорят, что ошибся Иванов, Петров, а ошибся исполком, трест, отдел, управление. К тому же порой конкретный Иванов упорствует в ошибке, и, чтобы исправить ее, приходится преодолевать его сопротивление, наступать на его самолюбие, бороться со всякого рода должностными амбициями, ложным понятием об авторитете в пределах данной тебе власти.

Московскому городскому суду подведомственны и дела, так сказать, международного характера, когда сторонами выступают либо зарубежные фирмы и организации, либо отдельные иностранцы. Не часто о них пишут. Вот мне и захотелось рассказать о некоторых из таких дел, но которым нам приходится принимать решения.

Начну с исков, связанных с общей аварией в торговом мореплавании, и попробую объяснить, в чем их суть, на примере, который хотя и не исчерпывает всех возможных вариантов общей аварии, но очень показателен.

Допустим, теплоход с грузом на борту получил неожиданный крен. Чтобы удержать его на плаву, пришлось какую-то меньшую часть груза во имя спасения большей и самого корабля сбросить в море. Конечно, меры приняты чрезвычайные, но зато самые разумные в данной обстановке. Однако, как бы там ни было, но ущерб или вред есть. Намного меньший, чем мог бы быть, но есть. Кто за него отвечает, на чей счет отнести его? Чаще всего ущерб в определенных пропорциях распределяется между стоимостью груза, фрахта и судна. И решает это специальное должностное лицо, именуемое диспашером. Именно он составляет диспашу, то есть расчет убытков. По сути диспашер тот же арбитр. Подписанная им и не обжалованная в судебном порядке диспаша подлежит принудительному исполнению.

Ну, а коль возникают разногласия и стороны при заключении договора на перевозку договорились разрешать их, скажем, в Московском городском суде, то иск поступает к нам. И мы разрешаем его, руководствуясь Основами гражданского судопроизводства. Кодексом торгового мореплавания СССР (КТМ СССР), а также Йорк-Антверпенскими правилами. Они, кстати, получили свое наименование по городам Йорк и Антверпен, в которых в семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века состоялись конференции представителей судовладельцев, грузовладельцев и страховщиков, выработавших первоначальную редакцию правил. Правда, в году 1924 была принята так называемая стокгольмская редакция, но название правила сохранили прежнее.

Однажды поступил к нам иск нескольких голландских компаний к голландской же фирме «Е. Вагенборгс Шипфартэн Экспедицисбедриф НВ» о взыскании более двадцати тысяч голландских гульденов. Суть такова.

Теплоход «Лингеборг», принадлежащий фирме, вез из Клайпеды в порт Утрехт чуть меньше полумиллиона килограммов древесностружечных плит, часть из которых находилась на люках трюма. Вначале погода была хорошая, потом, как это часто случается на море, испортилась. Высота волн достигла двух метров, палубный груз стал смещаться то на левый, то на правый борт, пока часть его, оборвав найтовы, не ушла за борт. Для спасения судна и экипажа еще некоторую часть плит выбросили в море. Мореходность теплохода улучшилась, и он смог добраться в другой порт, где и была установлена Недостача груза на эти более чем двадцать тысяч гульденов.

Истцы считали, что здесь нет общей аварии, а в ущербе виноваты судовладельцы, не обеспечившие мореходность судна; с них, «следовательно, надлежит взыскать убытки. Представитель же ответчика иска не признавал, мотивируя тем, что плиты были небрежно уложены отправителем груза.

Начался сбор доказательств. Пришлось запросить десятки документов, даже справку гамбургской метеослужбы о состоянии погоды в месте нахождения «Лингеборга». Но, пожалуй, наиболее весомо прозвучало заключение технических экспертов. Их единодушное мнение гласило: виноваты судовладельцы, которые не проконтролировали действий капитана, допустившего перегруз «Лингеборга», неудовлетворительное размещение груза в трюме и на люке, что и привело к потере мореходности. А ведь в соответствии с Кодексом торгового мореплавания СССР, да и Йорк-Антверпенскими правилами, перевозчик обязан привести корабль в мореходное состояние. Обязан! Однако в данном случае не сделал этого. Вот почему суд удовлетворил иск. С фирмы, которой принадлежал «Лингеборг», были взысканы ущерб, госпошлина, средства, понадобившиеся для оплаты экспертизы, оплаты труда адвоката, и определенный процент годовых с присужденной суммы.

Или вот другое дело, уже не диспашерское. Оно проходило у нас под № 4180 и привлекло к себе пристальное внимание и западной прессы, и западных деловых кругов. Впрочем, об этом я узнала немного позже, когда товарищи из Инюрколлегии прислали мне переводы различных статей, комментариев и откликов. Но в те дни ни я, ни народные заседатели А. Г. Семенов и Н. С. Лебединский не подозревали даже о возможности такого резонанса. Мы просто разбирали иск одной иностранной фирмы к другой.

Суть его состояла в том, что один из экспонентов Международной химической выставки в Москве — народное предприятие ГДР «ФЭБ Фильмфабрик Вольфен» — подал в суд на участника выставки бельгийское предприятие «Геверт-Агфа НВ», специализирующееся на выпуске фототоваров, за незаконное использование в своем фирменном наименовании слова «Агфа». Более того, бельгийцы включили его и в распространявшийся здесь каталог. Истец выдвинул •требование, чтобы суд обязал фирму устранить также слово «Агфа» из всех официальных документов и изданий, которые имели хождение па выставке.

Истец привел весьма веские доводы. Во-первых, фабрика фототоваров в Вольфене зарегистрирована еще в 1955 году в соответствующем национальном ведомстве ГДР как владелец товарного знака «Агфа», который в различных способах изображения и написания находится в республике под защитой. Во-вторых, он зарегистрирован и в СССР. Следовательно, народное предприятие имеет право исключительного единоличного пользования им в Советском Союзе. Таким образом, присвоение бельгийцами слова «Агфа» для •фирменного наименования можно рассматривать как недобросовестную конкуренцию, которая мешает определить, какому предприятию принадлежит данная продукция, вводит в заблуждение потребителя и наносит существенный вред репутации товарного знака «Агфа».

Ответчик явно стремился запутать суть вопроса. Начал он с того, что вообще посчитал иск беспредметным. Дескать, выставка уже закончила свою работу, экспонаты заколочены в ящики и отправлены в свои страны и стоит ли теперь затевать спор? А к тому же истец вроде еще в 1964 году отказался от использования товарного знака «Агфа». И потом, по имеющимся у бельгийцев данным, словесный товарный знак «Агфа» коллегами из ГДР в Советском Союзе не зарегистрирован, а это исключает признание за истцом исключительного права на него. Тем более что спорное фирменное наименование бельгийское предприятие вовсе не присвоило себе, а законно получило от западногерманского общества «Агфа Акциенгезельшафт Леверкузен». Оно в полном соответствии с национальными законами было внесено в торговый регистр и согласно Парижской конвенции об охране промышленной собственности, к которой недавно присоединился и СССР, должно оказывать фирме защиту во всех странах.

Внимательно рассматриваем аргументы бельгийцев. Сперва рассыпается довод о закрытии выставки. Да, она уже не функционирует. Но зато во многих официальных документах и изданиях, разошедшихся по всему миру, слово «Агфа» осталось, что, безусловно, наносит вред фабрике ГДР. Ведь проспекты и рекламы продолжают оказывать воздействие па потребителя и после выставки.

Несостоятельна и ссылка ответчика и на то, что якобы «ФЭБ Фильмфабрик Вольфеи» с 1964 года отказалась от пользования товарным знаком «Агфа» и перешла на товарный знак «ОРВО». Из этого ровным счетом ничего не следует. По законам СССР владелец товарного знака не обязан им пользоваться, и это не влечет за собой никаких отрицательных последствий для его права на пего.

Что же касается регистрации словесного товарного знака «Агфа» в СССР, то тут подвело бельгийцев отсутствие точной информации. Регистрация состоялась — сначала в ГДР, затем в Советском Союзе, где, кстати, действие охранного свидетельства было продлено еще на десять лет. Между тем бельгийская фирма зарегистрировалась у себя на родине тогда, когда народное предприятие ГДР уже давно существовало, о чем в деловом мире всем было известно. Конечно, согласно Парижской конвенции государство-участник должно оказывать фирменным наименованиям эффективную защиту. Но это происходит только в том случае, если они, будучи известными в стране, где испрашивается защита, пользуются приоритетом по сравнению с товарным знаком. Следовательно, получение права на защиту фирменного наименования предприятия в самой Бельгии еще не означает, что владельцы се пользуются такими же привилегиями в СССР. В данном случае ущемлялись бы интересы народного предприятия ГДР, чей товарный знак, зарегистрированный у нас раньше, нежели образовалась бельгийская фирма, имеет приоритет и, следовательно, пользуется правом на исключительную защиту.

И уж совсем смешным выглядел довод о том, что бельгийцы получили фирменное наименование от западногерманской фирмы, которая сама… не имела на него права.

Суд удовлетворил иск народного предприятия ГДР во всех его положениях.

И тут я вернусь к тому, о чем писала в самом начале,— к пристальному вниманию западной прессы и западных дельцов к процессу. Почему вдруг? А очень просто. Недобросовестные писаки не раз уверяли деловой мир в том, что присоединение СССР к Парижской конвенции якобы пустая формальность и все равно, дескать, в Советском Союзе никакой правовой защиты по таким спорам никто не получит. Вот почему решение Московского городского суда вызвало в печати Бельгии, США, Англии, Франции, ФРГ столь многочисленные комментарии. Неудачливые газетные оракулы оказались посрамленными.

Но есть в этой истории еще одна сторона. В те времена правящие круги ФРГ не признавали ГДР и пытались, как в политике, так и в экономике, действовать таким образом, будто не существует на свете республики рабочих и крестьян. Следовала подобному курсу и та западногерманская фирма, которая якобы передала бельгийцам право на фирменное наименование, включая слово «Агфа». На самом деле бельгийская фирма была дочерним предприятием Выпуская ее в Москву на выставку, западногерманские хозяева шли на сознательную провокацию — сойдет или не сойдет присвоение чужого? Не сошло.

Еще одна категория дел, которые нам приходится рассматривать,— бракоразводные. Но не обычные, а между советскими гражданами и иностранными, если один из супругов проживает за пределами Советского Союза. Тут работы больше, чем по нашим бракоразводным процессам. Да и сама процедура длится дольше. Ведь надо не только принять человека, выслушать его, посоветовать, как оформить заявление. Приходится входить с просьбой в отдел внешних сношений Министерства юстиции СССР, чтобы тот отправил в компетентный суд определенной страны просьбу известить, скажем, гражданку Катрин Чеснокову о предстоящем слушании ее дела о разводе с гражданином Советского Союза Иваном Чесноковым. Надо перевести для отправки в Шри Ланка исковое заявление гражданки СССР Евдокии Викрамасекера,. которая желает после развода с мужем вернуть себе девичью фамилию Дерюжкина. Естественно, полагается сообщить также о дне и часе суда.

Редко кто приезжает на разбирательство. Чаще извещают в письменном виде о согласии на развод. Иногда это официально оформленный документ, иногда — письмо, вроде того, которое прибыло из Нигерии: «Жал, Люба, что мы с тобой разводимся на всегда. Я тебя не ненавижу и не сержусь Твой муж до 25 сентября. Твой кофейник». Вот так: муж до такого-то числа. Муж, видимо, любивший пить много кофе и ласкательно прозванный «кофейником». Из разговора с Любой создается впечатление, что брачный союз и впрямь был заключен временно, на весьма короткий ^рок, до 25 сентября. Впрочем, советская гражданка с нигерийской фамилией не скрывает этого. Откровенно признает, что заключила брак по расчету, предполагая, что станет богачкой, будет шикарно одеваться, посещать рестораны. Не знаю, чего в ее рассуждениях больше — цинизма, пошлости или бесхребетности, несерьезности. А он просто обзавелся временной женой. Уехал и не подумал даже взять ее с собой. Теперь Люба радуется хотя бы тому, что пет детей. А вот у Евдокии Викра-масекеры их двое. Катрин и Ирен. Для нее все обернулось жизненной трагедией. Прожили четыре года. Дальше нет сил — муж много пьет, дерется.

Бывают случаи смешные. Как говорится, и смех, и грех. Например, семейное счастье Нины длилось неполных три месяца, с марта по июнь. Другая Нина была «счастливой» женой Мохамеда целых… два дня. Единодушно объясняют крах «разными взглядами на жизнь и семейные отношения».

Интересно, нельзя ли было выяснить эти взгляды до загса, а не в ходе медового даже не месяца? А может, и выяснять не требовалось и так известно, насколько разнятся наши взгляды на жизнь, труд, семью, любовь и многое другое от взглядов людей из другого, по сути, мира. Иное мировоззрение, иное воспитание.. Даже если на любовь и брак смотрят одинаково, все равно семьи может и не получиться. Она ведь не на одной любви строится, хотя любовь в супружестве— основа, фундамент. Но, кроме фундамента, нужны еще стены, крыша, перекрытия, окна. Вон как много! А если по-своему воспитанный иностранный юноша желает держать свою советскую жену в четырех стенах? А если по-своему воспитанная Лили, Сюзи, Катрин желают, чтобы ее муж Ваня, Толя, Саша зарабатывал на жизнь путем обмана или эксплуатации других? Разве при самой сильной любви получится на такой основе семья? Я уже не говорю о том, что кому-то из супругов приходится покидать свою страну — не могут же они жить каждый в отдельности или довольствоваться наездами. Излишне, мне кажется, говорить, как нелегко, просто невозможно уезжать из страны, в которой ты родился, рос, которая вскормила тебя, с которой связаны все твои представления о жизни, о прошлом и будущем.

Когда я разбираю такие бракоразводные дела, просто сердце болит Сколько понапрасну разбитых судеб и сколько легкомыслия, легковесности, необдуманности. Брак между людьми одной страны — и то вещь непростая, а разных — и подавно. Не каждому дано выдержать подобное испытание, и тем более «скоропортящимся» семьям.

Мне посчастливилось побывать в составе советской делегации, возглавляемой заместителем председателя Верховного суда РСФСР Ниной Юрьевной Сергеевой, на одном из конгрессов Международной федерации женщин-юристов во Франции, в городе Антиба неподалеку от Ниццы. Зная, что буду заседать в рабочей комиссии по семейному праву, заранее приготовилась отвечать на тысячу и один вопрос. Юристки народ толковый, наше законодательство, гарантирующее женщинам равные с мужчиной права в семье, обществе, государстве, знают отлично. Но захотят услышать от нас, как гарантии осуществляются на практике. Вот и запаслась примерами, цифрами, фактами, любопытными подробностями. Старалась предугадать даже провокационные вопросы. Они неминуемы при столь неоднородном составе организации и, конечно, разном отношении к нам.

Само обсуждение в рабочей комиссии прошло не совсем обычно. Ни специальных докладов, ни официальных выступлений, ни даже прений, свойственных таким форумам. Был просто задушевный разговор по принципу: «А у вас? — А у нас…». Моих коллег интересовали быт наших женщин, их положение на производстве, в организациях и учреждениях, правовое положение в семье (в некоторых странах работающая жена даже собственной зарплатой не вправе распоряжаться без согласия мужа), система оплаты труда (за рубежом она не везде одинакова с оплатой труда мужчин) и многое другое.

Особенно оживленно обсуждалось законодательство об абортах. У нас они разрешены, а во многих государствах запрещены. В итоге, как правило, страдают женщины бедного сословия. Они либо занимаются самолечением, либо обращаются за помощью к не очень квалифицированным акушеркам, практикующим тайно и плохо. Это приводит к тяжелым последствиям. Богатые женщины решают вопрос легко —они едут прерывать беременность в другие страны, где аборты законом разрешены.

Делегатки из развивающихся стран задавали бесконечное множество вопросов. Я давала объяснения и как юрист, и как женщина, мать.

Мы побывали также в Париже, Лионе, Марселе. Встречались с юристами, чаще всего в зданиях судов, помещения которых производят приятное впечатление. Все в них строго функционально, продуманно: и кабинеты, и залы заседаний, и даже коридоры.

Между прочим, именно здесь опять вспомнилось предложение, высказанное как-то в «Литературной газете», о мантиях для судей, адвокатов, прокуроров, Даже сама хотела выступить, да все никак не могла собраться. Все-таки мантия в судебном процессе не только красива сама по себе, но и психологически эффектна как атрибут власти. Она и дисциплинирует, и вызывает должное уважение у всех присутствующих, и обладает какой-то суровой, требовательной значимостью.

В связи с этими размышлениями я попробовала вроде бы со стороны взглянуть на себя во время работы. В чем появляться на процессе? Конечно же, в строгом наряде. А что для женщины строго? Костюм? Платье-костюм? Платье? Думаю, что и для мужчин это проблема. Между тем мантия как форма универсальна, хорошо смотрится на всех. Кто сказал, что она свойственна лишь буржуазным судам, а нам по этой причине не подходит? Неверно. Был и галстук буржуазным пережитком, и шляпа. В свое время (и это вполне закономерно) ругательными считались, например, слова «офицер», «погоны». Но изменилась обстановка, изменились взгляды людей, изменилось и само содержание этих слов. Мы с гордостью говорим о советских офицерах, наши мужья и сыновья с гордостью носят погоны. Так почему по-новому не взглянуть и па мантию? Думается, над этим стоит поразмыслить.

автор К. РЯХОВСКАЯ, член Мосгорсуда