За Невской заставой. Люди далекого СССР. Рассказ

0
296

Район за Невской заставой — самая рабочая часть города. Он тянется вдоль Невы вверх по течению, в сторону Ладоги. Особых красот тут нет, Петропавловский шпиль отсюда не виден и до Медного всадника далеко. Уже после войны вырос архитектурный ансамбль у моста Володарского — площадь в форме квадратных ворот, в ней есть нечто Хорош мост с огромными дугами ферм. Что еще Грустный сад бабушкина, старинный храм. Ну, и — новостройки. С вертолета глазами не охватить.

Главная магистраль — бесконечно длинный проспект Обуховской обороны, по которому до того, как пустили метро, целый час, бывало, тащился трамвай Но само событие, в честь чего назван проспект — Обуховская оборона,— положило свою печать на характер обуховских рабочих в городе известен «обуховский норов». Мы — обуховцы Да Вот так И бывший Обуховский ныне завод «Большевик», его коллектив отгранивают такие характеры, что диву даешься.

Впервые я встретил Михаила Захаровича Веретехина почти двадцать лет назад. Тогда я работал собкором «Известий» в Ленинграде и частенько бывал на заводе «Большевик». В литейном цехе пожилая работница как-то сказала: «Напишите о Веретехине, он моего сына спас». Стал людей расспрашивать — чудеса рассказывают о нем.

В один из апрельских дней той далекой весны около двух часов пополудни двери моего кабинета на Невском, 19, отворились и вошел высокий человек, одетый скромно, но опрятно. Я догадался, кто это, и спросил:

—           Вы Михаил Захарович Веретехин?

—           Я,— улыбнулся он.

По этой улыбке я понял или представил себе, как, должно быть, улыбался он в детстве…

А потом я достал блокнот, на который мой гость не обратил ни малейшего внимания. Тоже деталь: с иным беседуешь, а он поглядывает, пишешь ли, и что именно, да еще скажет: «Этого не записывайте, не стоит». Веретехина это не волновало. И мы проговорили с ним до десяти часов вечера. Наконец Михаил Захарович взглянул на часы, встал.

—           Извините… Мне ведь сегодня в ночную, а надо еще заехать домой.

Мы распрощались, и он ушел. А я еще долго сидел за столом, перелистывая, наверное, с полсотни исписанных страниц.

По роду своей работы мне приходилось встречаться с людьми разных профессий. Я всегда стремился писать о мастерах высшей квалификации, все равно — будь то слесарь, технолог или учитель. Есть что-то общее в людях этого склада — то, что одним словом и не выразить. Основательность жизни, как бы человек решил для себя что-то однажды — и все. Он не аскет, но в то же время и не ищет любой возможности попользоваться всякими жизненными благами. Не до того. Первое для него — дело.

У Веретехина была административная должность — мастер участка в литейном цехе. Но он почему-то очень сдержанно говорил о своих цеховых делах. Разговор наш принял иное направление. «Говорят, своя рубашка ближе к телу. А я вот до сих пор тепло чужое помню». Эту фразу обронил Веретехин как бы случайно, но я запомнил ее. Он высок ростом, лицо простое, доброе. И ничто, кажется, не выдает в нем исполинской силы. Разве только какой-то внутренний свет в спокойном, умном взгляде. Руки — по росту, большие, рабочие руки.

—           Вы о какой рубашке говорите, Михаил Захарович?

—           Так, случай был один, еще в двадцатые годы. Рос я сиротой. Семи лет без родителей остался. Приехал в село к нам человек. Как сейчас помню, наган на ремне у него висел, и смеялся он все… Я так думаю теперь — уполномоченный из района. Говорит: «Ты чего, пацан, голый ходишь? На рубаху, носи». И снял с себя. А сам голый остался. Только предварительно орден отцепил. Говорит: «Это ты уж сам заработаешь…»

—           Заработали?

—           Заработал. Лет сорок спустя… И позже, когда сюда, в Питер, ехал, сижу голодный в вагоне, что прихватил с собой — съел. Ну, сосед старичок видит такое дело, вынул свои припасы. «На,— говорит,— парень, свининки. Я, правда, ее чернилами залил, ты чернила-то счисть и употребляй на здоровье».

—           А в Ленинград вы к родным приехали или так?

—           Родных у меня здесь не было. Земляк был, работал извозчиком, ну и меня на эту должность устроил. Жил я у него. Еду раз на телеге своей по Ивановской улице, слышу, кличет кто-то. Обернулся: человек стоит и меня пальцем манит. Остановил лошадь, подхожу: незнакомый вроде.

«Давно,— спрашивает,— из деревни?»

«С полгода,— отвечаю,— а что?»

«Так и думал,— говорит,— по лицу вижу, дымом нашим, питерским, еще не тронуто. Тебе, парень, с твоими плечами не на телеге трястись, а в цеху у печи стоять надо, в горне уголь ворочать. На «Большевик» к нам пойдешь?»

Подумал я— и верно, работа-то моя не по мне.

«Пойду»,— говорю.

«Ну, тогда завтра с утра приходи к нам в литейку. Спросишь Федора Ларионовича. Живешь-то где?»

«У земляка. На Петроградской».

«Далеко ездить, часа два в один конец. Одинокий?»

«Один».

«Жениться не собираешься?»

«Да пока еще нет».

«Ну, можешь у меня жить в первое время. У меня три комнаты, нам со старухой много, сыновья выросли, разлетелись кто куда а там походатайствуем, общежитие дадут. Видно будет».

Так и повернулась моя судьба. Стал я работать в литейке, а жить к Федору Ларионовичу перебрался. Чистая квартира была. Домик деревянный, потолки низенькие. Придешь с работы — тишина. Только «ходики» тикают. Спокойные, хорошие люди были—и он сам, и хозяйка его.

Коллектив в цеху, скажу вам, исключительный. Такие люди, как Федор Ларионович, в нем тон задавали. Чтобы прогулять или опоздать на работу — такого у нас не водилось. Хотелось мне доверие Федора Ларионовича оправдать. Все же раз произошла у меня ошибка: на субботник не вышел. Не то чтобы умысел был у меня такой, а просто значения я этому должного не придал. И не пришел.

—           Сильно попало?

—           Так лучше попало б уж… А то никто не сказал ни слова, но в цеху я будто чужой стал. Примерно с месяц так продолжалось. С того времени зарекся я интересами людей пренебрегать.

—           Федор Ларионович?

—           Был у меня разговор с ним. Да и не один. Много он мне хорошего дал. Вообще в жизни мне везло на хороших людей,— задумчиво говорит Веретехин.

—           Ну, а плохие люди, Михаил Захарович, вам, верно, тоже встречались?

—           Бывало всякое за сорок-то восемь лет. И к тому же общественная должность у меня такая — дружинник,— он немного помолчал.— Сам-то я живу здесь, на Троицком поле, а часто в Колпино езжу. Там много молодежи заводской живет: кто в общежитии, кто комнату снимает. И там, знаете, картежник один завелся. Ну и наших сбивать начал. А раз карты — значит, вино и прогулы. Смотрю как-то утром — нет Вити, рабочего моего. Конечно, человек и заболеть мог. Но, чую, болезнь эта иная.

Поехал я к нему домой. В комнате беспорядок. Сам на кровати валяется. Увидел меня, вскочил:

«Что это вы, Михаил Захарович?»»

«Что я? Я ничего. А вот ты почему на работу не вышел?» — спрашиваю. Молчит. «Ну давай,— говорю,— прежде порядок в комнате наведем, а потом уж говорить будем». Взял веник, метлу. Стыдно сделалось парню. Стал он мне помогать. Убрали комнату. Сели.

«Играл?» — спрашиваю.

«Было»,— говорит.

«И что же, выиграл?»

«Проиграл шестьдесят восемь рублей».

«Как же расплачиваться?»

«А мне дали…»

«Дали? И сказали: «Ты, Витя, проигрывай, а мы за тебя будем платить»?»

«Нет, этого не говорили…»

«Понятно, никто за тебя так, за здорово живешь, платить не будет, Просто так,— говорю,— ничего не бывает».

«И вы просто так ничего не делаете?»

«И я,— говорю,— просто так ничего не делаю».

«Значит, вы ко мне с расчетом приехали?»

«С расчетом. Только расчет у меня, Витя, другой. Поймешь потом сам».

Долго мы с ним говорили, часа три. Засиделся я у него допоздна. Взял слово, что завтра он с утра на работу выйдет. Попрощался и ушел. Думаю, нужно будет завтра сюда с дружиной приехать. Зачинщика поискать…

Пришел я на станцию, взял билет, жду поезда. Слышу, уже рельсы постукивать начали. Вдруг крик, женщина в платке мечется. К одному, к другому, а тут сутолока, все на поезд садятся. Я — к ней.

«Что такое?» — спрашиваю.

«Да тут, рядом… Помогите!»

Оглянулся я. Смотрю, милиционера нигде нет. Побежали мы с ней. И верно, в кустах возня. Подошел поближе: на земле человек лежит в милицейской форме. Около него трое — бьют…

—           Как это вы один с тремя справились?

—           Драться я с ними не стал. Просто… Раскидал их в разные стороны… Лежат…

Веретехин вздохнул, улыбнулся, как бы говоря: везет мне на курьезы. А что поделаешь?

—           А Витя пришел на работу утром? — спросил я.

—           Пришел. Я ему уж не стал ничего говорить.

—           Михаил Захарович, много у вас было таких схваток?

—           Не считал… Как дружинник я свою задачу в другом вижу. Помню, года четыре назад дружина наша только еще создавалась. Вызывает меня начальник цеха: «Думаем тебя, Михаил Захарович, во главе цеховой дружины поставить. Как ты к этому относишься?»

Я подумал — дело новое. Но, коли берешься, надо работать, не считаясь со временем. Посоветовался с женой. Та сперва испугалась: мол, врагов, Миша, наживешь. Что ж, наживу, конечно. В жизни пока еще и так случается, но ведь друзей-то больше, и потом — дело делать надо. Так и решили. Согласился я.

Помню, вышел на первое дежурство свое. Сперва втроем по проспекту Обуховской обороны ходили. Потом разъединились.

Иду один, значит,— вроде нигде беспорядков нет. Дошел до угла. Закусочная. Заглянул. Стою, думаю, какая же моя задача тут будет… Останавливать не положено вроде: за свои деньги выпивают. Вдруг подходит ко мне мужчина: «Что стоишь, лучше выпьем…» Увидел повязку — отошел.

Гляжу, к другому подходит: «Дядя Володя, давай с тобой». А дядя Володя чуть жив уже… Тут я и вмешался. «Брось,— говорю,— дядя Володя, давай лучше я тебя домой провожу».

И повел его домой. Дорогой, правда, старик разбуянился. Но у дверей дома присмирел. Потом за карман схватился. Пощупал: бумажник на месте — успокоился. Тут жена его встретила. Не позавидовал я ему. Да и мне, признаться, попало. Приняла меня за собутыльника.

Дня через три увидел я его у Дома культуры, говорю ему: «Здравствуйте, дядя Володя». Удивился: «А вы откуда меня знаете?» Напомнил я и сразу пожалел об этом. Покраснел старик. Потом в сторону отвел, благодарит. «Спасибо,— говорит,— что от позора увел. Шестьдесят два года мне, внуков имею. А ну, попал бы в милицию?!»

Вот это и был мой первый выход. А сейчас уже привычное, отработаешь смену — и на дежурство. Правда, не каждый день. Да ведь не только дежурство. А в другое время разве пройдешь мимо беспорядка, несправедливости? Зачем тогда все? Больше всего болею я за молодежь. Смотришь, хороший парень, а в шалость ударился. Возраст! Девушки любят, зарабатывает хорошо. Иные и зарываются. Нужно ему, чтобы все на него смотрели, какой он герой. Идет он на танцы. Кто-то на него не так взглянул, что-то ему не так показалось — вот и драка. Здесь-то и надо предостеречь человека, на место поставить. А лучше сказать: научить жить. Это очень важно: понять, что к чему в жизни. Они ведь к нам приходят- совсем желторотые. Зарабатывают неплохо, а ходят голодные.

—           Как голодные?

—           Так. Ну, я имею в виду тех, у кого родителей близко нет, кто в общежитии живет. У меня на участке парнишка был. Колей звали. До чего же неорганизованный! Перерыв, все на обед идут, а Коля вместо обеда газировку дует.

«Это почему? — спрашиваю.—Денег нет? Только вчера аванс выдали».

«А я,— говорит,— долги роздал».

Вот и говори с ним! Стал я ему давать по полтиннику в день. На обеды. Пришла получка. Смотрю — он мне деньги несет. Не хотел я сперва брать. Потом думаю — нет, возьму. А то разбалуешь. В этот раз он уже примерно с неделю на свои деньги прожил. Я ему опять по полтиннику.

«Неудобно мне, Михаил Захарович».

«А неудобно, так учись тратить. Распредели деньги по дням».

На третий или четвертый месяц вижу — парень в бюджет свой укладываться стал. Я и говорю ему:

«Костюмчик, Коля, тебе надо бы».

«А где деньги взять?» — спрашивает.

«Деньги есть,— говорю,— ты плохо считал…».

Поехали с ним в Гостиный двор. Подобрали костюмчик. Не особенно дорогой, но ему пока в самый раз. Доволен парень. Ну, и я тоже. Таким же манером к зиме пальто справили. Я у него, честно сказать, с получки по пятерке просил и откладывал. Словом, приличный юноша стал, жених. Да вскорости и женился…

—           А помнит он вашу-то помощь?

—           А что помнить? Придет время, и он кого-нибудь так вот учить будет. Все мы в жизни кому-то что-то должны остаемся. Как вон я рубашку тому уполномоченному с наганом. И нам кто-то что-то должен останется. Люди ведь!

—           Михаил Захарович, а верно, что вы однажды хулигану дали пять рублей?

—           Какой он хулиган? Так, сбился парень. Работал в артели грузчиков. Прогуливал. Его за прогулы и уволили. Напился и давай куролесить. Поначалу я хотел его в милицию отвести. Но, вижу, хоть и пьян, а соображает. Да и не настолько пьян был, напускал на себя. Сели на скамейку. Рассказал он мне все, и я решил взять его к себе на участок.

На другой день пришел. Я в отдел кадров сходил, оформил. Ну, правда, до аванса я дал ему сколько-то.

—           А сейчас работает?

—           Работает.

—           А говорят, что вы у него денег назад не взяли, правда это? — спросил я.

—           Не взял? Да, точно… Только не подарил я ему этих денег. Сказал: «Отдашь, но не мне».— «А кому?» — спрашивает.— «Тому, кто у тебя помощь попросит… Или в долг. И отдашь с таким же условием,— мол, верни не мне, а тому, кто в беде окажется…»

—           Значит, ваша пятерка пошла гулять по белу свету.

—           Как знать. Все возможно.

—           Вы очень добрый, Михаил Захарович,— говорю я.— Но по нашей земле еще ходят люди, из которых, кажется, вытравлено все человеческое. Я имею в виду грабителей, убийц, насильников. От них страдают хорошие люди. За что? Ведь гуманность к преступнику — это жестокость к его жертве.

Веретехин соглашается с этим/ но вскоре вновь переходит на любимую тему. Его не собьешь… Пусть прокурор обвиняет, суд — судит, а у него, Веретехина, свое дело.

—           Силой или угрозой не всегда возьмешь,— продолжает он.— Однажды у кино заметил я, как один паренек другому самодельный нож показывает. Скорее из озорства, конечно. Подошел к нему.

Здравствуй,— говорю,— Гоша. А я, признаться, слышал, как его друзья называли, ну и тоже его Гошей назвал.

«Откуда вы меня знаете?»

«Да уж так, знаю. Отдай мне эту штучку, что в карман спрятал».

«Я ничего не прятал».

«Зачем так? Видел же я. Человек я тебе чужой. Но обидно мне, что ты ни за что пропасть можешь. Поспоришь, разгорячишься и пырнешь кого-нибудь. И человека ранишь, и себе искалечишь жизнь. А зачем, чего ради? Ты подумай, говорю. Можно, конечно, силой у тебя отобрать. А в милицию так и так придется тебя отвести. Но я хочу, чтобы сейчас ты сам отдал. Зачем тебе нож?»

«Гоша, не отдавай!» — кричит приятель.

А я: «Ну, значит, ты плохой друг Гоше». Вижу, парень колеблется. Жалко.

Веретехин задумывается. А меня уже не интересует, был ли возвращен нож владельцу. Дело не в этом. В чем? Он озабочен делами мира сего и считает себя ответственным за все.

—           Самое трудное для нас, дружинников, да и для милиции, думаю, тоже — это дела семейные. И не то что трудно, а так, переживание одно. Отношения в семье — вещь деликатная, лучше в них не вмешиваться постороннему человеку. А иной раз ведь надо.

Пришла ко мне женщина. Молодая еще. У нас на «Большевике» сверловщицей работает. Начали о заводских делах. говорить,, но чувствую, не про то у нее сердце болит… Спросил про жизнь, расплакалась: «Какая тут жизнь, дядя Миша, взгляни…» Сняла платок: синячище во всю щеку. И так горько у меня стало на сердце.

«Муж?» — спрашиваю.

Плачет.

«Дети есть?» — спрашиваю.

«В том-то и дело, что дети. Так бы ушла от него давно. Смолоду-то колотушки терпеть кому хочется? И за что? За то, что о семье думаю, каждую лишнюю копейку стараюсь детям. Растут. Надо и то, и другое, а он пропивает. А ведь зарабатываем неплохо, могли б жить. Вытравил он из меня все… Чужой человек совсем».

«И давно так?»

«Сперва просто требовал, а теперь бить начал».

«Хорошо,— говорю,— зайду я к вам побеседовать».

И вот третий месяц хожу. Приду, посижу вечерком. Про ребят расспрашиваю.

—           И как он—ничего?—спросил я.

—           Теперь ничего. Первый-то раз он меня кулаками встретил. «Не входи! Изуродую!»—кричит. Я его вежливо на тахту посадил. Правда, руку пришлось ему сжать покрепче… И держу.

«Давай,— говорю,— беседовать. Кого бьешь? — спрашиваю.— Жену свою бьешь, чудачина. Мать твоих детей».

«Отпусти руки»,— просит.

«Отпущу, если смирно сидеть будешь». Ну, верно, отпустил, он ничего — успокоился. И читал я ему нотацию с час. Договорились.

Обещал домашних не обижать. Встал я. Тут он ко мне: «Хороший,— говорит,— ты человек, давай на дружбу полбанки раздавим. Жена!»

Чудак!

«Ну что ж,— говорю,— опять мне с тобой политико-моральную работу вести? Ложись спать и помни наш уговор. За прежнее прощает она тебя. А еще раз побьешь — судить будем. Уж хочешь — не хочешь, а я к вам заглядывать буду».

Раз пять или шесть я уже был у них.

—           Не бьет?

—           Нет как будто. Пить, правда, еще выпивает… Приятель у него, и верно, никудышный. Нигде не работает. Он его с дороги и сбивает… Я приятеля этого предупредил строго. Вот надо будет проверить, устроился ли…

—           Словом, навели порядок в семье?

—           Что поделаешь — иногда надо вмешаться. Нельзя дозволять, чтоб сильный слабого обижал. Суд наш в такие дела не касается, пока до большой беды не доходит. А уж когда дойдет — поздно бывает.

—           Михаил Захарович, а сами-то вы как живете? В смысле условий. У вас что, комната или квартира? — спросил я.

—           Я сейчас хорошо устроен. Комната двадцать метров, нам на двоих достаточно. Дом новый по Ивановской улице. В квартире нашей еще одна семья живет. Антоновы. Хорошие люди. Муж, жена, двое детишек. Раньше-то мы в другом месте жили — на Троицком поле. Комната похуже и поменьше была.

—           А эту, в которой сейчас, вам завод дал?

—           Завод. Тут вот как получилось… Мне они ордер на однокомнатную квартиру выписали. Мы уж с женой и переезжать собрались. И вдруг узнаю: рабочий наш — Соколов фамилия — неладно со своим соседом по квартире живет, с Антоновым. Уеха1ь хочет. У того детишки, да и у этого тоже… Подумали мы с женой: а зачем нам квартира отдельная? К тому же задался я целью испытать: неужто нельзя мирно с соседом жить? Не поверю. Я в старой квартире семнадцать лет прожил, и без скандалов.

Уговорил жену, и решили мы с Соколовым обмен сделать. Он согласился.

—           Ну и как же?

—           Мирно живем. Жена моя, когда есть время, за ребятишками Антоновых присматривает. Делить-то нам нечего. Нужно, чтоб человек веру имел, что я ему зла не желаю и не сделаю. Я замечал, что многие беды от недоверия происходят. Один другого начинает страшиться, подозревать: мол, ты супротив меня замышляешь что-то, а я, не будь дурак, первый начну. Вот и сцепились… А разобраться— так никто друг другу зла не желал.

Ну, а с соседом у нас другие отношения наладились. Я как въехал, в ванной комнате порядок навел. Гляжу, и сосед в кухне полочку ставит. Так и пошло у нас соревнование, кто больше для дома добра сделает…

Тут как-то зовет он к себе меня: «Михаил Захарович, зайди, племянник приехал». Зашел. Стол накрыт. Ну, я выпил рюмочку. Что ж, раз культурно все. Наливает вторую. «Спасибо,— говорю,— но не надо. Настроение у меня и без того хорошее».

Вот так и живем. Я на него зла не имею. Думаю, и он на меня.

Гут однажды к нам в штаб дружины пришел паренек и спросил начальника дружины.

«На что он тебе?» — поинтересовался я.

«В дружину хочу вступать».

«А работаешь как? Прогулов нет?»

«За всю жизнь ни одного еще не имел».

«За всю жизнь!.. А сколько ты уже на заводе?»

«Восьмой месяц. Вы не сомневайтесь, меня Веретехин знает».

Выходит, я его знаю, а он меня и о глаза не видел

«А ты-то Веретехина знаешь?»— спросил я паренька.

«А как же! — не совсем уверенно ответил он. Но, видно, парень не умел лгать и поэтому, скосив глаза, тихонько добавил:—Мне его ребята показывали…»

«Ладно,— сказал я — Завтра к семи приходи в клуб на дежурство. Фамилия-то как?»

«Кутьков Саня…»

«Александр… Вот и приходи тогда».

Паренек ушел.

И Веретехин прощается со мной и тоже уходит. Его ждут дела.

…Жизнь шла своим чередом. Я писал о новых людях, но Веретехин не выходил у меня из головы… Перелистывая страницы блокнота, я вновь убеждался, что многое не вошло в очерк о нем. И у меня возникла мысль вновь вернуться к своему герою. Но прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось осуществить свое намерение.

Вновь мы встретились с веретехиным на городском совещании командиров народных дружин. Михаилу Захаровичу вручили грамоту. Я подошел и поздравил его. Мы разговорились.

—           А знаете, после вашей статьи в газете ко мне приезжал гость с Колымы,— сказал он.

—           Знакомый?

—           Незнакомый. Звонок. Я отворил, мужчина стоит в дверях. Не молодой уже. «Вы Веретехин?»— говорит. «Я,— отвечаю,— проходите». Думал: может, дело какое .. И стал он расспрашивать меня о жизни… «А вы к чему это*» — говорю. Он и открылся. Говорит: «Я — учитель с Колымы, приехал в отпуск в Ленинград и решил найти вас, познакомиться и узнать, верно ли все про вас написано».

—           Однако дотошный читатель,— засмеялся я,— да как он адрес узнал?

—           Был на заводе, там ему дали. Часа полтора сидел… Я его поил чаем. От ужина отказался Странный человек…

—           Кто знает, Михаил Захарович? Что странно и что не странно в этом мире — не всегда точно определишь.

Веретехин помахал, красной папкой, в которой лежала грамота:

—           Поедемте ко мне, посмотрите, как я живу.

Я взглянул на часы.

—           С удовольствием поехал бы… Но нынче я обещал заехать к маме, хоть ненадолго.

—           Вот и хорошо. Заезжайте. Я подожду, погуляю… А потом — ко мне.

—           Идет,— согласился я

И мы поехали к моей маме. Она жила одна в небольшой квартире на северной окраине. Михаил Захарович не хотел было идти со мной. «Вы не торопитесь, я посижу на скамеечке». Но я уговорил его. Мама была очень рада нашему приходу.

—           Я столько слышала о вас от моего сына и давно хотела познакомиться с вами,— сказала она Веретехину.

Мы сидели в кухне и пили чай с вареньем. Михаил Захарович больше молчал или отвечал на вопросы.

—           Надо очень любить людей, чтобы делать все то, что вы делаете,— сказала мама, обращаясь к гостю.

Он молчал, опустив глаза.

—           Но, к сожалению, иногда встречаешь неблагодарность. Случалось?

—           Бывало,— кивнул он.

И здесь я расскажу историю, которая случилась спустя несколько лет. Небольшая эта история ценна тем, что услышана из уст ныне весьма достойного человека, ученого, Алексея Павловича Ч. Но тогда, когда я с ним беседовал, он был еще только аспирант. Алексей Павлович не стал другом Веретехина, но не по своей вине. Впрочем, отчасти и по своей. И об этом он, как я понял из нашего последнего разговора года два или три назад, весьма сожалеет. Лишь однажды, где-то в середине пятидесятых годов, студент-первокурсник Алеша Ч. испытал на себе влияние Михаила Захаровича.

 

Листаю старые записи.

«…Я сидел дома один, не зажигая света. Я боялся… Видимо, настал тот момент, когда я, несмотря на свою дурь, вдруг понял весь ужас моего положения. Оно было отчаянным. Я попал едва ли не в преступную компанию. Случилось это не вдруг. Сперва Просто нас была группа разошедшихся молодых людей, как говорится, шпана. Конечно, я сам виноват. Мне нравилось торчать у кинотеатра «Спартак», наводить страх на прохожих. Потом среди нас появился уголовник Жуга… Это я сейчас понимаю, к чему он вел нас… Составлял шайку. И думаю: как я не угодил в тюрьму?

Отец мой погиб на фронте, матери было тяжело одной меня поднимать. Я учился на первом курсе. Дурно учился, шалопайничал, пропускал занятия. Мама плакала и молила меня во имя отца одуматься. Вообще-то я уже понял; может быть, даже и не понял, а пожалел маму. Все вместе. VI вот однажды не пошел под арку, где обычно мы собирались. И тогда за мной прислали. Я был дома один. Что делать? Я знал, что, если я не пойду, мне несдобровать.

Пошел к арке, к этому мрачному месту. Все уже были в сборе. Мне сказали, что сейчас едем драться с ребятами, что у кинотеатра «Титан» собираются, и потом куда-то в Лисий нос, громить чью-то хату. Жуга спросил, взял ли я с собой нож. Я ответил, что нож забыл дома. «Иди забери, хмырь. Сегодня понадобится»,— велел мне Жуга. Я колебался, потом сказал, что мама больна и я не могу… Жуга посмотрел на меня, взял за плечо: «А врешь, в окнах темно, матери и дома нет. Давай-ка побалакаем».

Я уже знал, какой пойдет разговор. Вырвался и, крикнув, что сейчас вернусь, пошел домой. За мной не гнались, знали, что я — в их руках. Прибежал. Мама еще не пришла с работы. И не знаю, что делать: и возвращаться боязно, и не идти нельзя.

И вот я сижу, света не зажигаю. Вдруг звонок. Помню, меня как пронзило, за мной. Жуга. Надо идти, вернее ехать, к «Титану» драться. Заберут все равно, лучше уж в тюрьму, чем так, каждый день ждать. Все же определенность какая-то… Что уж тут — трусоват я был… Трус, трус! А к хулиганству, выходит, способен.

Вот она какова, природа хулиганства. Впрочем, это я сейчас так рассуждаю, взвешиваю а тогда… Я взял финку, сунул в наружный карман пальто и пошел.

Открыл дверь. Вижу, стоит незнакомый мужчина. Высокий, немолодой уже

—           Здесь живет Марина Константиновна — спрашивает.

—           Здесь,— говорю,— но ее нет дома.

Стоит, не уходит.

—           Может, хотите подождать. Она скоро должна прийти,— спрашиваю, а сам радуюсь: вот и предлог есть дома остаться.

Гость улыбнулся, кивнул и прошел в комнату. Я предложил ему сесть.

—           А тебя Алешей зовут?

—           Да…

—           Я так и подумал. Хорошая у тебя мама.

—           Вы ее знаете?

Он с минуту молчал, потом пристально взглянул на меня и говорит:

 

—           С мамой твоей я не знаком, но много слышал о ней и о тебе от твоего отца. Мы с ним вместе были на фронте.

Я киваю головой, а спросить как-то неудобно: где, что? К нам приезжали те, кто с отцом служил, их я знал и был даже не рад, когда они приезжали, потому что каждый раз мама расстраивалась, плакала, а после говорила: «Ну почему, почему все вернулись, а Павел погиб?» Не со злости она, а просто жалела папу. Но пришедший был мне не знаком. Я, помню, стою, опустив голову, а гость заметил портрет на стене — отца и мамы. Вот он подошел к фотографии и рассматривает.

—           Похож здесь папа? — спрашиваю я его.

—           Похож. Боевой командир был. Мама у тебя красивая.

—           Мама постарела,— отвечаю я.

—           Еще бы,— говорит,— сколько она пережила в войну. Маму надо беречь.

И как он это сказал, мне не по себе стало. Я вроде все понимал и… не понимал. Он как бы глаза мне открыл… Чувствую, слезы подступают. А он будто не замечает, прошелся по комнате, вздохнул, повернулся ко мне.

—           Что-то у тебя не так,— говорит.— Может, беда какая?

Я закрыл глаза рукой, как делают, когда болит голова. Это чтоб он не видел моих слез. И тут он улыбнулся второй раз, я исподлобья через руку глядел — видел. Потом говорит;

—           Видишь ли, Алеша, отец твой спас мне жизнь на фронте. Я чувствую себя обязанным. Я все сделаю для тебя.

Я ответил, что ничего уже сделать нельзя.

—           Почему же нельзя? Мама у тебя есть, дом есть, учишься ведь?

А я подумал, что меня, наверное, уже отчислили. Замдекана предупреждал меня еще месяц назад, но я все равно не ходил на лекции.

Сел он на стул и мне показал жестом: садись рядом.

—           Рассказывай, Алеша, что за беда у тебя?

Опять я молчу: чего же жаловаться на приятелей, сам связался. Он вдруг:

—           Что у тебя из кармана торчит, никак нож?

Видно, когда я сел на стул, то карман оттопырился и нож высунулся — неловко положил. Я вынул самодельный нож с наборной пластмассовой ручкой и поломил на стол.

—           Можно посмотреть? — спросил он.

—           Пожалуйста,— говорю.

Он взял, потрогал лезвие большим пальцем, покачал головой и говорит: мол, заточено остро, а сталь не та.

—           Почему «не та»? — спрашиваю.— Я испытывал о лезвие столового ножа. Сталкивал их. Зарубки остались на столовом ноже.

—           Можно,— говорит,— я испытаю?

Мне стало интересно: как это? А он вынул платок носовой, аккуратно обернул им лезвие и вот на моих глазах, вижу, гнет лезвие пальцами, ну, словом, в дугу. Согнул и даже чуть-чуть винтом сделал… Мне и нож жалко, и удивление: вот это сила! Лезвие-то толстое. Я схватил согнутый нож, а лезвие — горячее, верчу в руках. И на него поглядываю, рот от удивления открыл. И заметил, как капля пота сошла от виска вниз по лицу его. Он улыбнулся — в третий раз.

Я попробовал разогнуть нож — куда там.

—           Вы… чемпион? — спрашиваю.

—           Никакой я не чемпион, не занимаюсь этим.

—           Пятак согнуть можете?

Рассмеялся.

—           Пятачок-то? Давай уж…

Взял монету, приноровился, а ее неудобно гнуть, она маленькая. Смотрю—согнул! Ой-ой-ой…

В эту минуту раздался звонок. Я застыл: не знаю, что делать, может, ему все рассказать?

—           У мамы твоей есть ключ? — он будто угадал мои мысли.

—           Есть,— отвечаю.— Это не мама. Это за мной пришли. Гости…

И я пошел к двери. Открыл. На лестничной площадке стоял сам Жуга и с ним еще трое. Я стал оправдываться, что, мол, к нам пришел гость, пусть они посмотрят.

—           Понимаем. Гостей надо уважать,— сказал Жуга.— Объясни: сейчас, мол, приду, и сойдешь с нами вниз. Договоримся, нам тебе слово надо сказать.

«Что за «слово»?»—думаю. Только хотел выйти, чувствую: кто-то сзади мне руку на плечо положил. Обернулся — гость мой. Он и говорит:

—           Ребята, Алеша вас не обманывает, он занят.

Жуга — ему:

—           А вы отпустите его, он сейчас вернется.

Но тут я что-то соображать стал. Среди пришедших был Коля, наиболее близкий мне в этой компании парень, можно сказать, друг. Смотрю, Коля как-то строит глаза, скосил или отвел, словом, не смотрит на меня. Значит, против меня замышляют и он знает, а сказать, предупредить меня, видно, боится. Не знаю, на что бы я решился, но гость вдруг строго сказал:

—           Жуга! Ступай-ка ты лучше домой. Или одного урока мало тебе?

Жуга сразу отступил, насторожился.

А он — остальным:

—           И вы, ребятки, тоже идите-ка по домам.

—           Откуда вы меня знаете? — спросил Жуга. Он уже спустился на несколько ступенек.

—           Да уж знаю. И ездить вам никуда сегодня не нужно. Не по слушаетесь — пожалеете. Мы еще с вами увидимся, поговорим. А сейчас — ступайте.

Все четверо быстро-быстро пошли вниз, не оборачиваясь. Мы вернулись в комнату. У меня совсем прошел страх. Теперь уж появилось и любопытство, и я спросил:

—           Вы, наверное, в милиции работаете?

—           Нет,— отвечает.

—           А почему вы знаете Жугу и то, что мы собирались ехать к «Титану»? Я же не говорил вам. .

—           Да что ж не знать ваши хитрости? Я под аркой шел, а вы компанией стояли, переговаривались. Если б ты не ушел, я б и там вмешался. Вот что я тебе скажу, Алеша. Друзей у тебя в этой компании нет, и не ходи к ним больше.

—           Они сами придут ко мне,— говорю.

—           Не придут.

—           Как эго?

—           Да уж не твоя забота. Ну, давай попрощаемся…

—           А вы… как же, маму ждать не будете?

—           Видно, она задержится, а мне пора.

—           Но… как передать ей?

—           Передай: был дядя Миша Да я, наверное, зайду еще.

Ушел он, а минут через пять и мама пришла. С тяжелой авоськой, в стареньком, еще довоенном пальто. Молча подала мне авоську с продуктами и стала раздеваться в прихожей. Я сбивчиво стал рассказывать, что произошло. Она вдруг заплакала и сказала: «Это отец с того света о тебе позаботился…» И ни о чем больше не стала расспрашивать.

Через некоторое время он снова зашел, и тоже в отсутствие мамы. Но был недолго. Спросил, как, мол, дела, и ушел. Из института меня не отчислили. Жугу я больше не видел, да, правду сказать, мимо арки я прошмыгивал быстро, не глядя по сторонам. Дня три я прислушивался, не идут ли за мной. Никто из той компании ко мне больше не приходил, а затем появились уже новые друзья. Словом… со старым было покончено. И больше я не встречал дядю Мишу».

События, которые я описал, относятся к шестидесятым и началу семидесятых годов. Нынешней зимой я снова был в Ленинграде, за Невской заставой, на «Большевике» и повидал Веретехина. Он мало изменился. Чуть редее стали волосы, чуть медлительнее движения, и все тот же спокойный, глубокий взгляд.

—           Михаил Захарович, вас, говорят, можно поздравить.

—           Спасибо.

Его наградили орденом «Знак Почета» как руководителя одной из лучших ленинградских народных дружин. Было сообщение в газетах. С завода мы шли через парк. А когда подошли к его дому, то нас, как много лет назад, окружили мальчишки, толкуя что-то насчет каска во дворе. Это было уже новое поколение — дети его воспитанников.

…Мои встречи с Веретехиным продолжались, хотя не так часто. Мне казалось, что я с первой встречи понял его характер. Отчасти это так и было, ибо самое главное впечатление оказалось верным. Но в то же время много лет спустя я понял, что где-то он «закрыт». Прост и сложен. Понятен и непонятен. Кстати, зная его почти двадцать лет, я совершенно случайно, по фотографии узнал, что у Михаила Захаровича полтора десятка наград за войну.

Все начинается с человека. Веретехин стал дружинником еще в конце 50-х годов. И увлек за собой многих . Но, конечно, были и такие, которые вначале поддались моде, засуетились, как бы не опоздать, рассуждая примерно так: «Дело стоящее, можно себе авторитет нажить, а там и внимание начальства, и благодарности…» Но промахнулись: быстренькую карьерку сделать не удалось — не то поле деятельности, и вскоре позабыли, где штаб ДНД. Но таких было немного — дружина «Большевика» держит первое место в городе.

Веретехин и ввел меня в свой круг, и познакомил с коренными обуховцами, среди которых мне особенно памятен Петр Николаевич Иванов — гений лекального мастерства. Он создал целую школу последователей и получил звание Героя Социалистического Труда. Он учил не только ощущать пальцами микроны, но и доброте, товариществу, самоотверженности. (О нем и о других я расскажу как-нибудь в другой раз, в последующих главах своей повести.)

…Через Веретехина познакомился и с Владимиром Григорьевичем Калининым. Это уже человек нового поколения. Из тех, кто пришел на завод после войны мальчишкой, из ремесленного. И прошел путь от кузнеца до секретаря парткома, делегата XXIV съезда партии, руководителя заводского масштаба. Узнал и Владимира Величко, появившегося на заводе в начале 60-х годов. Организаторский талант молодого специалиста Величко был замечен, и его поддержали старые обуховцы: Петр Николаевич дал ему рекомендацию в партию, а Веретехин сказал о нем: «Володя умный парень и к людям внимательный… Далеко пойдет». Это он сказал задолго до того, как Владимир Макарович Величко стал директором завода «Большевик», а потом первым заместителем министра. Как в воду глядел…