Яблоки

0
65

Когда она открыла дверь и встала на пороге, ему тут же захотелось сказать, что он ошибся квартирой, извиниться и уйти.

Он разглядел ее сразу и всю. Ее светлый, без единой морщинки лоб; ее глаза: на их голубую краску чуть брызнули черной; ее волосы, темные у висков и пшеничные в косе, перекинутой на грудь. И коричневую фигурку в хрупкой оправе воротничка и манжет.

Уже по взрослому красивая, но совсем еще подросток. Пятнадцатилетний. Аккуратный, чистенький. Который успел рано встать, умыться, причесаться, позавтракать, собрать книжки и тетрадки, чтобы идти в школу. Но ему помешали …

В папке у следователя лежало постановление на обыск. И он обязан был произвести его. Тем более что сам настаивал у прокурора.

Она отступила назад, наверно поняла, с какой целью они пришли в ее дом, и зачем-то щелкнула выключателем, хотя было утро и во все окна врывалось солнце.

— Мамы нет дома, сказала она, заметно побледнев, а мне надо в школу.

— Я знаю, сказал следователь. Он знал, что матери нет дома.

А ей пора в школу. И все же спросил с тайной надеждой, что ее кто нибудь заменит при этой процедуре: И никого из взрослых?

Она отрицательно качнула головой.

Полгода назад, таким же ранним утром, она тоже торопилась в школу. А на третий день, когда Маргарита Александровна объявила, что сегодня у них сочинение на тему «Памятный день в твоей жизни», Наташа смотрела на учительницу отрешенно, смотрела, будто не понимая ясного, простого задания. Считанные секунды. И упала на скрещенные руки, и класс услышал плач. Она плакала все сильнее, отчаяннее. Не стесняясь, не сдерживая прорвавшихся наконец рыданий, которые, как и этот самый памятный и самый жуткий день в ее жизни, носила в себе все три дня.

А день тот начался мирно. Холодный и очень светлый. С синим небом, с ломким стеклом луж, с хрустом бронзовых листьев.

Лежали учебники в папке. Выпита дымная чашка кофе с молоком. Они спорили с мамой, надевать ли под пальто теплую кофту. Наташе так хотелось почувствовать первый холодок ранней осени. Зябкий, но бодрый.

Раздался дверной звонок. Резкий, длинный, требовательный.

И сразу запечатлелось лицо матери в эту минуту потом оно всплывало в памяти, будто проявляли фотографию, темное, перекошенное непонятным испугом.

— Я сама, сказала она нервно, опережая дочь, побудь в комнате. Не выходи. ­ Сама.

Кого боялась мать, но ждала? Какого непрошеного гостя? И не хотела ·этого показывать!

Звонок повторился. Настойчивей. Наташа оставалась в комнате.

Но дверь не отпиралась. Не слышались голоса. Тишине.

Раздался третий звонок. Она не выдержала, вышла в коридор.

Но матери не оказалось. Где же она? Наташа прошла на кухню, открыла чулан, заглянула в ванную, в туалет. А в это время звонили беспрерывно. Стали стучать. Видимо, были уверены, что есть люди в квартире.

Навесив цепочку, Наташа приоткрыла дверь. Много лиц. И погоны милиции.

— Сейчас открою, сказала, ничего не понимая. Но форма внушила доверие. И еще разглядела дворника и соседку с третьего этажа. Мужчина, который стоял ближе, в штатском пояснил:

Мы из милиции и спросил: — Вы одна?

— Нет, с мамой, а сама гадала: «Где же она? Где?»

— Почему не открывали? — строго спросил милиционер. Не дожидаясь ответа, прошел в комнату. И вернулся, ее нет. Они быстро осмотрели остальные помещения.

— Где мать? — спросил так же строго работник милиции в штатском.

Ответом — растерянность.

— Это ее? — он указал на вешалку, где висело пальто.

— Да, мама ходит в этом на работу и вообще, ее удивление не вызывало сомнения в искренности, но здесь висело и новое пальто. Его нет.

— В доме же есть черный ход, сказал дворник.

— Что ж вы молчали?! Покажите!

Она сама провела на кухню и указала дверь на заднюю лестницу. Дверь была заперта. Но обычно прикрывавшие ее куль с картошкой и ведро с тряпками были отодвинуты.

Милиционер, это был участковый, побежал вниз по лестнице.

В штатском инспектор ОБХСС — открыл окно и выглянул во двор. Обернувшись, сказал спокойно, будто ожидал того, что случилось:  бежала.

И с досады поморщился.

Как бежала?! — воскликнула Наташа. Зачем?

Он еще раз провел кисточкой по щеке, оттянул толстыми пальцами кожу и, снимая пену с остатками волосков, восхитился: «Прекрасные лезвия!»

Все было прекрасно. И «Уилкинсоны» из валютного магазина, которые не брили, а ласкали, оставляя лицо гладким, как у младенца. И ванная. В никеле, голубом кафеле, с розовым ложем. Особенно теплая после балкона, где он только что «отжимался». И прихожая, увешанная чучелами птиц и мордами зайцев охотничьими трофеями. И желто лиловая гостиная, она же спальня, столовая и кабинет, в собственного изготовления фотоснимках голых девиц, сувенирах и прочих безделушках. Вся его уютная, однокомнатная, кооперативная. И у подъезда «Москвич» цвета хлебной плесени.

И день. С ранним морозцем. Бирюзовый и ясный, как перспективы.

Лилась вода, и он не услышал, как вошла она. Открыла замок своим ключом. Символом ее равноправия здесь. И опустилась на стул в прихожей. Выйдя из ванной, он опешил:

— Надя?

Когда то, в первые дни их близости, случалось, она прибегала к нему рано поутру. Не сюда. А в его бывшую комнатушку при кухне. Где ютился между любопытными соседями. Эти, как он называл, «заскоки» были приятной необходимостью. Но сейчас?

— Толя … Случилось страшное …

— Что?!  испуганно спросил он. И с нарастающим страхом ждал ответа, о котором уже догадывался.

За мной пришли … Но зачем сюда?!

Что сюда?  не поняла она. Зачем ты заявилась сюда?

Она не была ослеплена любовником до предела. Покопавшись в его душе, могла ждать и такого вопросе. И все же удар оказался неожиданным. Первый удар.

— А куда же мне идти, Толя? К кому же еще?

А он думал в поглощавшей его панике: «Господи, не привела ли за собой хвост? Накроют у меня,  все пропало».

Он ринулся через комнату на балкон, заглянул вниз. И стремительно назад. К двери. Приоткрыл осторожно. Выглянул на площадку. Вроде тихо. На цыпочках к пролету. Никого. И тем же шажком в квартиру.

Передохнул. Спросил:

— А ты уверена, что за тобой не следили?

Она пожала плечами. — Ну, и что дальше!

— Нужны деньги… Вернуться и погасить … Вот и все.

Теперь он пожал плечами. Недоуменно. Хотя прекрасно понимал, что надо погашать.

У меня денег нет.

— Я это знала. У тебя их никогда нет …

— Так чего же ты хочешь? Видимо, людям необходимы встряски, разлуки и прочее для полного уяснения истинности чувств, ценности отношений. Но сейчас речь уже не шла о каких­ то чувствах. С чувствами было покончено сразу и навсегда. Они спустились на ступеньку «элементарной порядочности». Но поскользнулись и на ней. Наружу вылезал подтекст его истинного отношения к близкой женщине.

А она считала его стеной. Опорой. Сильного мужчину. Любителя горных лыж и лихой езды на автомобиле. Туристских походов в сибирскую глушь. Охотника и спиннингиста. Кино и фото умельца.

Мастера на все. Сейчас он линял, как забор под дождем.

— Но ты же обещал … Ты же говорил, если это произойдет, ты сделаешь все… Вывернемся?

Он еще раз пожал плечами. Она резко поднялась, прошла в комнату и встала в центре. Огляделась. Будто пришла по обмену жилплощади.

— Кроме вот этих голых девиц и прочей чепухи, сказала она, поведя пальцем, тут все наполовину мое. Ты знаешь это …

И там, у подъезда машина. Такая же твоя, как и моя. И это ты знаешь,

Она смотрела в упор. Его глаза, голубые, под рыжими кустиками бровей, густели смесью злобы и страха. И губы ее дрогнули. Но она не осеклась.

— Да, да. Все на ту самую валюту… Которую я крала. Ради тебя … Толя. И поправилась. Для объективности: Ради нас.

— Стерва,- сказал он.

Это слово уже не прозвучало ударом. Так, тычок уставшего боксера. Она улыбнулась. И сказала:

— Не обижаюсь. И после паузы, которой стерла улыбку: Сейчас на другой квартире милиция обыскивает дочь. Вместо матери. А мать здесь. Как последняя шлюха. И вдобавок воровка. Она замолчала. Потому что он ударил ее. Ударил еще раз.

И замахнулся в третий …

С «сильными» мужчинами так разговаривать нельзя.

Вернулся участковый. Наташе объяснили, что у них произведут обыск. Дали прочитать постановление. И попросили расписаться в нем за мать. Она читала, но слова плыли, не объясняя, туманя: « … хищении… ценности… вклады… на основании изложенного … ».

Инспектор не обнаружил ценностей и сберкнижек. Только записи, адреса. Шкатулку, в которой лежали деньги на текущие расходы, она подала сама.

— Здесь рублей пятнадцать-двадцать.

Сверху лежали три пятерки и мелочь. Но под ними оказался конверт. Инспектор вынул из конверта деньги. Триста рублей. И записку: «Наташеньке. Береги себя. Оставляю на расходы 300 р. Трать экономней. За меня не беспокойся. Все обойдется».

— Предельно лаконично. И крайне легкомысленно, усмехнулся инспектор. Подумав, добавил: Ладно, бери. Жить ведь надо на что-то.

И вернул Наташе деньги. А записку изъял.

Теперь она окончательно убедилась, что мать обвиняют в каком то преступлении и потому она скрылась. А раз скрылась значит, виновата. Но можно ли поверить, что ее мама преступница? Однако же эти люди верят. Было страшно стыдно. И в то же время острая жалость и действительное беспокойство за мать наполняли тревогой. Все нежданно. Дико. Больно. На Наташу обрушился камнепад. Не на горной тропе, а в чистом поле.

— Кроме матери, у вас есть кто нибудь из родных? — спросил инспектор.

— Есть. Бабушка.

Где же она?

Сейчас в больнице. Но она скоро выйдет. Она живет с вами?

Нет, у нее своя комната. В другом районе.

Тебе надо жить с ней. Обязательно, сказал инспектор. Ты не должна оставаться одна.

Наташа кивнула головой в знак согласия. И все же не понимая, почему не может одна. Хотя бы до того времени, когда все-таки вернется мать. Она прекрасно может обслужить себя. Умеет готовить. Стирать. Шить. Делать все необходимое.

Случалось, оставалась и одна, довольно надолго. Когда мать уезжала. в командировки. Но приходили письма, и был известен срок возвращения. Разлуки без одиночества. И радостные встречи.

Они всегда жили только вдвоем. С тех пор, как умер отец. От редкой в его возрасте тяжелой болезни. Девочка отца помнила смутно, но бабушка рассказывала о нем. Она любила Наташу, а с невесткой у нее почему-то не сложились отношения. Бабушка получала хорошую пенсию и очень гордилась и дорожила своей независимостью. Она отличалась суровым нравом. Имея на все свое особое мнение, готова была всякий раз его отстоять. Видимо, эта готовность и не сближала. Вместе с тем они встречались сравнительно часто. Но приходили не в родные дома, а в гости. И всегда что-нибудь приносили, подчеркивая равенство.

В тот памятный день столкновения Наташи с преступлением инспектор был так же, как и она, одинок в решении множества вопросов, нагроможденных и преступлением матери, и ее безрассудным шагом. Да и безрассудным ли?

Не исключался и расчет. Убийца, например, скрываясь о’т пресле­ дования, уверен, что милиционер сначала бросится к потерпевшему. Чтобы помочь. И уже потом за ним. А преступник, мало заботясь о жертве, выигрывает время.

Вот и сейчас получилось, что эта женщина самый большой ущерб нанесла не учреждению, где работала и где воровала, а дочери.

Инспектор привык иметь дело с хапугами и провокаторами. Он хорошо разбирался в накладных, актах ревизий, сообщениях помогавших ему людей. И был далек от материалов, которые собирают в детских комнатах милиции, в комиссиях по делам несовершеннолетних. Он не был сентиментален, инспектор ОБХСС. Он искренне радовался, когда накрывал расхитителей ими же сплетенной сетью. Справедливо полагая, что таким людям место за решеткой. Но сейчас, когда требовалось прежде всего искать преступницу, мысли инспектора были заняты ее дочерью. Потому что он считал своим долгом не только раскрывать преступления, а и уберегать от них друг их. Особенно детей. И вот эту, оставленную матерью девочку. Оставленную ему, инспектору ОБХСС. И никому другому. Так он полагал.

«Хорошо хоть обнаружилась бабка, подумал, детдом отпадает. Но надо обязательно сообщить в школу».

— Прошу вас, сказала Наташа, словно угадав, не сообщайте в школу. Знаете, что будет?!

В подобных ситуациях беззащитен и взрослый. Каково же подростку с его непосредственностью, воображением, возбудимостью. Одно злое слово, насмешка и обида может обратиться в роковое решение. А улица? Она грозна не только автомашинами.

Инспектор отпустил понятых. Еще раньше ушел участковый. Принимать меры к розыску. Инспектор сел против Наташи. Искал решение. Думал.

Читала ли она его мысли? Нет, наверное. Но они отражались на его лице добротой. И она поверила в эту доброту. Почувствовала, что не совсем одинока. Раз даже такой человек, сделавший все, чтобы разоблачить мать, тревожится за дочь. И еще поняла, что если сорвется, натворит что ни будь, то в первую очередь это отзовется на нем. Наверное, есть же какие то правила на данный случай. И нарушение их недопустимо. Нет, подвести этого человека никак нельзя. Подло. Понимала прямолинейно, по ребячьи, без расчета и уловок. А оттого более верно, чем взрослые.

Я не подведу вас, сказала она твердо.  Это — не главное. Я боюсь за тебя.

— Не бойтесь, все будет хорошо. Честное слово … А в школе я сама расскажу.

… Ударил и испугался. Хотя и до этого приходилось бить женщин.

Но сейчас особый случай. Нельзя дать уйти. Хотя в душе готов был послать ее куда подальше. Даже на тот свет. «Слава богу, обо мне даже дочь ее не знает».

Но она не ушла. Лишь отвернулась. Стояла лицом к балкону, сжимая ладонями виски.

Он живо оделся и, насвистывая веселый мотивчик, боролся перед зеркалом с галстуком. Но она не видит, как дрожат его руки. Для нее он прежний, уверенный. Не боится разоблачений. Да и в чем разоблачать? Сам же он не запускал руку в государственный карман. А то, что получил деньги на квартиру и машину, это еще надо доказать.

— Ну, успокоилась! — спросил ласково. Сейчас сварю кофе. Она отрицательно помотала головой… Он взглянул на часы. «Если следили, пора и нагрянуть. Значит, хвост не привела». И сказал бодро:

Позавтракаем! — Я не хочу есть.

— Хочешь!

Она узнавала его. Она всегда опасалась наглых мужчин. А он зацепил именно этим. И когда прорвался в ее замкнутую жизнь, отдала все, что накопила за годы. А он загребал с той же хваткой, с какой взбирался на лыжах в гору. Или продирался к подстреленной утке. Сначала ее чувства. Потом нечто пореальнее. Боязнь потерять его оказалась сильнее других страхов.

Они спустились вниз и вышли из подъезда. Озираясь, он сел в машину, сначала усадив ее. Сзади. Как назло, машина завелась не сразу — остыла.

Когда уже мчались пригородом, несколько раз он порывался свернуть вправо, к лесу, но сдерживал себя. Поздно. Она не поверит ни в какой предлог. И он гнал дальше.

Они ехали долго. В другой город. Потому что улетать из этого было опасно. Могли перехватить.

Он взял ей билет и дал адрес знакомого. Велел ждать и молчать, ожидая его приказа.

— Деньги будут. Я достану, сказал он твердо. Сам привезу.

Сиди и не рыпайся. Тебя устроят.

А сам думал: «Дожидайся. Обзаведусь справками и показаниями друзей-приятелей, что на свои да в долг приобрел. Тогда являйся хоть с повинной».

Поцеловал на прощанье. И не в глаза глядел, а на трап, чтоб отъезжал поскорее.

И лайнер пошел в свой дальний рейс. А за ним хвост. Сгоревшего керосина.

— Я должен произвести обыск, сказал следователь.

А солнце набирало силу. И отражалось от всего, что могло отражать. От полировки мебели. От вощеного паркета цвета апельсина. От граней зеркала радугой. От дымчатого стекла вазы на столе. И от громоздившихся в вазе яблок. И даже от крахмальных чехлов на креслах, похожих на снежные сугробы. Комнату, в которую вошел следователь с понятыми, казалось, пронзали, пересекаясь, стрелы. Яркие и прозрачные. Почти без пылинок.

Он видел много холеных квартир, в показной роскошью или подчеркнутой скромностью которых гнездилась паутина преступления.

В этой квартире чувствовалась рука хозяйки. Чистота и ухоженность. Следователь подумал, что преступление не может таить свои следы в таком месте. Где хозяйничает взрослый ребенок. И чем упорнее будет искать, тем большее поражение потерпит в глазах этого ребенка. Если ничего не найдет.

В ее глазах не было лжи:

— Пожалуйста… Но уже делали… Больше нет ничего. Принимая решение о повторном обыске, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку о месте нахождения скрывшейся, следователь знал, что инспектор уже изъял все, что относилось к делу или могло пригодиться следствию. Знал, что квартира под наблюдением, а на переписку наложен арест. Он знал, что быт Наташи ограничен треугольником: дом, школа, бабушка.

Но она ходила в магазин в кино, на экскурсии, просто гуляла.

И в любом месте ее могли перехватить те, кто был связан с матерью. Чтобы рассказать, успокоить. Передать записку, сообщить адрес. Не верилось, что мать могла столько времени молчать, мучая дочь неизвестностью.

Следователь не мог сидеть сложа руки, ждать у моря погоды.

Он привык действовать. И только инспектор возражал, считая обыск бесполезным: не нужна эта еще одна, лишняя травма подростку. Который сдержал слово. И инспектор отказался пойти со следователем. Тот понял, не настаивал. И ограничился понятыми: дружинником и представителем роно.

— Наташа,- сказал следователь,- мы разыскиваем твою маму.

И ты это знаешь.

Она кивнула головой.

— Может, тебе известны какие-нибудь новые адреса, имена?

Ведь мы за этим и пришли.

— Все, что было у нас, ваш товарищ уже взял. Что же еще?

— И у тебя нет никаких известий? Никто не писал? Не приходил!

Не рассказывал о маме?

Он спрашивал ее. А она ждала известий от них. Нет. Мне ничего не известно.

Она говорила правду. И это чувствовал не только следователь.

Видели и понятые. Они присели на диван, а он стоял у стола, покрытого старинной узорной скатертью. И смотрел на яблоки. они привлекали внимание. Маленькие, крепкие, одинаковые по величине, все ровного желто-лимонного цвета.

— Покажи, пожалуйста, твой дневник, сказал он вдруг Наташе. Она взглянула удивленно и спросила: какой?

— Школьный, естественно.

Она открыла папку, достала и подала дневник. Следователь раскрыл его, полистал.

— Ты хорошо учишься. Молодец!

Да, она хорошо училась. А в последнее время одни пятерки.

Дневник фиксировал не только домашние задания и оценки учителей. Он рассказал о большем. О цене этих пятерок. За ними, за стерильной чистотой жилища, за подтянутостью самой девочки стояло самолюбие. Проявлялась воля. Рождалась самостоятельность. И полное отрешение от поступка матери.

Тогда, после первого визита милиции, она все равно осталась одна. А мир, в котором жила до сих пор, был разрушен. Преступлением. И словно его осколки — не задвинутые до конца ящики письменного стола, за которым она делала уроки. Зажатые дверцами шкафа хвосты платьев. Стопки книг. Повсюду кучи бумаг. Какие-то ненужные картонки, тряпки, банки. Будто сами вылезли из разных щелей и закоулков квартиры. Хаос. Хотя инспектор и старался быть предельно аккуратным.

И как только все ушли, Наташа взяла ведро, налила в него воду и поставила на огонь. С грохотом спустила по мусоропроводу хлам. И, убивая свалившееся на нее горе, яростно скребла, мыла, протирала. А когда убрала грязь и привела в свое жилище солнце, уже не хватило сил на слезы.

Но с утра следующего дня все ее мысли были отданы матери.

Где она? Что с ней? По каким дорогам, лесам или переулкам скитается? Где ночевала? Что ест? Жива ли?

И все же при всей жалости и беспокойстве Наташа постепенно невольно склонялась к тому, что самое лучшее для матери вернуться и рассказать правду.

Потому что таким был отец. Такой была бабушка. И такой быть учила ее сама мать.

Следователь задумался. Трудная ситуация. Он уже отказался от обыска. И прикидывал, как оформить отказ. Ведь не напишешь в протоколе: «Поскольку такая-то заявила, что у нее нет того то и того-то, решил обыск не проводить».

А в глаза лезли яблоки. И он сказал:

Между прочим, это отличный сорт. Его можно долго хранить.

— Ой! воскликнула

Наташа. Возьмите, пожалуйста. Угощайтесь.

Он далеко не от всякого принял бы угощение, даже такое скромное. Но ей отказать не мог. — Спасибо.

Следователь взял яблоко. Подержал его перед глазами. Смотрел, как коллекционер на неожиданную находку. Положил в карман и сказал:

— Я съем потом. Разрешаешь?

— Конечно… И вы, пожалуйста, берите, Наташа подхватила вазу и встала перед понятыми. Съешьте, они мытые.

Понятые тоже взяли по яблоку.

— Так мы все съедим,- пошутил дружинник.

— У меня их вон сколько, и она откинула занавеску с окна. Яблоки покрывали весь подоконник.

— Где же ты купила такие? спросил дружинник, хрустя яблоком.

— А я не покупала. Мне их принесла бабушка.

«Больше здесь делать нечего. Все»,- решил следователь и спросил Наташу:

— Тебе ведь нужна справка?

Для школы? — Да.

Она уже не стыдилась справок. И остального, чем касалось ее следствие по делу матери. Тогда, сорвав своим плачем урок, она один на один все рассказала Маргарите Александровне. А Маргарита Александровна была из тех учителей, которым можно рассказать все. В сердце этой высокой, симпатичной женщины с пепельно-русой прической и светлыми глазами всегда было место для тайн учеников. Их горести и радости хранились надежно.

Инспектор, учительница и бабушка словно сговорились и замкнули вокруг девочки кольцо защиты.

Следователь вырвал листок из блокнота и написал: «Отсутствовала по уважительной причине». Подписался, указав должность. Потом встал и обратился к понятым:

— Пошли, товарищи,

Понятым не пришлось разъяснять правильность избранного им решения, Они поняли и так.

— До свидания, Наташа.

Следователь держал в руке золотисто-зеленое яблоко.

В своем городе он никогда не встречал таких. И сейчас они с инспектором проверили все торги и рынки. И, конечно, слышали в ответ: не завозили, не продавались, не знаем даже такого сорта.

Проще было пойти к Наташиной бабушке, выяснить, убедиться.

Но отправились на почту.

— Вот и верь людям, ворчал инспектор по дороге. Если бабка получила посылку от невестки, почему же тогда не сообщила? Ведь обещала в случае чего.

Следователю трудно было ответить на этот вопрос. У него тоже сложилось неплохое мнение о старой женщине. Правдивая. Нетерпимая к лжи. И казалось, не только на словах осуждала невестку. Хотя и не вылила на нее ушат грязи, не злорадствовала. Она удивилась тому, что случилось. Но жалеть невестку не стала.

Расписка на получение посылки нашлась скоро. Но отправитель и получатель был один и тот же. Бабушка. Будто она сама себе послала яблоки.

— А так разве можно оформлять? — спросил следователь работницу ПОЧТЫ,

— Почему же нет? Инструкцией не возбраняется.

— Хорошо. Но откуда все же пришла посылка?

— Взгляните на штамп.

Предположение следователя подтвердилось. Да, штамп города, где он однажды побывал, города, который славился этими яблоками.

— Наверно, старуха увидела, что адрес ничего нам не скажет, вот и не сообщила,- сказал инспектор. И девочке не сказала, Следователь ­улыбн­улся. Он понимал товарища,

— Чтобы не травмировать, не волновать. А яблоки отдала, сказал он. Думаю, сама не попробовала. Побрезговала.

Они нe пошли к бабушке, не пошли и к внучке. Они эту квитанцию с распиской передали эксперту почерковеду. И он под твердил, что квитанция написана рукой той, которая скрылась.

А она все ходила и ходила на главный почтамт того самого города. К окошку «До востребования». Ходила и спрашивала, нет ли ей письма, телеграммы, любой весточки. И каждый раз получала отрицательный ответ.

Там ее и задержали …

В тех местах, где они растут, их называют «лимонка». Скорее за цвет, чем за вкус. А формой они напоминают репу. Маленькую и крепкую. Но зубы о, них не сломаешь. Хотя трещат и разламываются, как колотый сахар. Есть в них и нежность. А сочные, так и брызжут. Сколько не перебирай, ни пятнышка, ни червоточинки. И очень долго хранятся. Месяцами. Говорят, их на зиму, как картошку, засыпают в землю. И так они держатся до весны.

автор В. ВИНОГРАДОВ