Я играл этого человека

0
77

Хочу сделать одно важное предупреждение. Моя основная профессия считается, пожалуй, наиболее легкомысленной из всех остальных профессий: я артист эстрады, конферансье. С легкой руки фельетонистов у зрителей складывается впечатление, что мы руководствуемся только одним желанием— любыми средствами вызвать смех в зрительном зале и что основным оружием нашим является пошлость. Смею заверить, что все это не так. Каждый из нас в меру своих способностей и возможностей отдает много сил нашему трудному искусству. А то, что есть у нас халтурщики и пошляки… Так где их нет?

Но это сложившееся мнение, может быть, вызвало некоторое недоверие у судьи, к которому много лет назад был направлен я после того, как меня избрали народным заседателем.

Народного судью звали Лев Евгеньевич Алмазов.

Правда, услышав мою фамилию — Липскеров,— он проникся ко мне интересом, ибо покойный мой отец Александр Федорович Липскеров был в то время известным московским адвокатом, который уже встречался с Алмазовым в судебных процессах, и, как я позже узнал, оба прониклись друг к другу если не любовью, то взаимным уважением.

Честно говоря, на меня Лев Евгеньевич при первой встрече тоже не произвел серьезного впечатления. Это был высокий, очень молодой, лет двадцати семи — двадцати восьми, человек с бородой, что тогда было несколько неожиданным, в вытертом морском кителе с пришитыми к нему «гражданскими» пуговицами. Поскольку я был тогда лет на десять старше своего народного судьи, то читателю будет понятно мое законное разочарование. Ведь я представлял

народного судью совсем другим — немолодым, внушительным, солидным, и где-то в подсознании моем мерещилась даже судебная мантия, хотя я знал, что наши судьи мантий не носят.

Но после нескольких наших процессов мое мнение о Льве Евгеньевиче изменилось в лучшую сторону и заставило меня самого пересмотреть свои обязанности: из простого наблюдателя я постепенно, под руководством Алмазова, превратился в действующее лицо судебного процесса во всех его стадиях — от судебного следствия до вынесения приговора. Молодой народный судья научил меня уважению к закону, трепетному отношению к порученному мне делу и любовному, да, да, я не оговорился, любовному отношению к тем людям, которые проходили в процессах и в качестве подсудимых, и в качестве свидетелей.

Для Алмазова не было дел больших и маленьких. Конечно, одни дела были более серьезные, другие менее, но за каждым из них Лев Евгеньевич видел живого человека, видел судьбы людей, которые ему предстояло решать вместе с нами, народными заседателями. Каждое дело было уроком для участников процесса, для их близких, для нас, народных заседателей, и для посетителей суда.

Каждое дело не оставляло Льва Евгеньевича Алмазова равнодушным. Он переживал его, он скорбел о судьбах тех людей, которые попадали на скамью подсудимых. В нем было особое чувство ответственности и Человечность в высоком смысле этого слова.

Не подумайте, что Алмазов был эдаким «добрячком», оторванным от действительности. Он был и гневным, и суровым, был обличителем того зла, с которым предстояло ему и нам бороться. Он был блюстителем Закона, за которым всегда видел Человека.

Я был свидетелем того, с каким волнением зачитывал он приговоры, под которыми стояли его подпись и подписи народных заседателей.

…Преступления и преступники, как известно, бывают разные. Есть преступники заматерелые, рецидивисты, грабители, спекулянты со стажем, хулиганы, а есть люди, преступившие закон впервые — иногда по легкомыслию, а иногда и по незнанию. Для Алмазова не было двух дел, похожих друг на друга, хотя статьи закона, по которым «проходили» подсудимые, были нередко одинаковы. Алмазов учитывал и личность подсудимого, и те пути-дороги, которые привели его к преступлению. И в каждом объективном разбирательстве судья учитывал и субъективные факторы, которые привели того или иного человека на скамью подсудимых.

Не скрою, что мы были вначале не слишком сведущи в юриспруденции и то или иное наказание, которое следовало назначить по закону, иногда нам казалось слишком суровым: эмоциональные переживания* наши брали верх над справедливостью. Но Лев Ев* геньевич не давил на нас своим авторитетом и профессионализмом, а терпеливо (теперь я понимаю, что подчас слишком терпеливо) разъяснял нам справедливость того или иного приговора или решения.

…В Пассаже парень украл у женщины кошелек, в котором было пятнадцать «дореформенных» рублей.

—           Помилуйте, Лев Евгеньевич,— с негодованием говорил я судье,— неужели за такую мелкую сумму нужно давать два года? Нет, мы не согласны.

—           Скажите,— спросил нас Алмазов,— а если бы в сумочке было двадцать пять тысяч рублей, он не взял бы ее, не украл бы? Конечно, украл бы.

—           Конечно, украл бы,— согласился я.

—           Так вот, в данном случае,— пояснял нам Алмазов,— дело не в сумме, а в самом факте кражи. А потом… вы невнимательно читали дело, дорогие мои народные заседатели. Этот парень попадается уже в четвертый раз… Ну, как вы теперь считаете?..

И мы подписались под приговором.

В те времена, а было это вскоре после войны, особая борьба велась со спекуляцией и спекулянтами. Многого не хватало тогда в стране, и все, буквально все могло стать средством наживы для нечистоплотных людей, и не только для спекулянтов. Запомнились мне два дела.

(Совершенно естественно, что я не буду упоминать фамилий тех, кого мы судили. Много времени прошло с тех пор, и думаю, что эти люди стали достойными гражданами.)

Одно дело было такое. Есть в Москве завод, который среди прочей продукции выпускал резиновые сапожки. Очень дефицитную по тому времени вещь, мечту дам и девушек. И был при этом заводе здравпункт. Заведовал им врач. Его-то мы и судили. Дело в том, что на заводе служащим выдавались эти самые сапожки для так называемой «контрольной носки». Дело было новое, и завод интересовался, как эти сапожки выдерживают всякие погодные и иные условия. Врач пользовался большим уважением на заводе, и ему довольно бесконтрольно давали сапожки по фабричной цене. А он их продавал. Подлость дела, с моей точки зрения, заключалась еще и в том, что продавал-то он их по разным ценам: «нужным» людям по себестоимости, своим коллегам-врачам вдвое дороже, упоминая о том, что кому-то нужно было «дать», чтобы получить эти сапожки, а задержали его на рынке, где он эти сапожки продавал по совсем умопомрачительной цене. Все это было установлено материалами дела, хотя и коллеги-врачи, и «нужные люди» пытались выгородить его. Но материалы дела есть материалы дела, да и свидетели называли уж какие-то очень разные цены. И когда мы, понимая всю тяжесть такого наказания, предложили дать этому врачу пять лет, потому что нас потряс не только сам факт спекуляции, а и та «табель о рангах», которая заставляла этого врача назначать разные цены за сапожки, Лев Евгеньевич согласился с нами.

Второе дело было и более сложным и более легким. Молодой человек, участник Великой Отечественной войны, токарь, в конце войны был ранен в ногу и заболел остеомиелитом. Токарем работать он не мог, и его трудоустроили — перевели в какую-то закусочную, где он должен был продавать водку. Пришли в закусочную представители ОБХСС и сделали так называемую «контрольную закупку» — триста граммов водки. Слили ее в мензурку и обнаружили, что не хватает двадцати граммов. А это грозило парню пятью—» семью годами тюрьмы. Следствие почему-то тянулось очень долго. За время следствия парень вылечился, вновь стал токарем на одном из заводов, выполнял норму более чем на двести процентов и заслужил уважение товарищей. Молодая его супруга сидела в зале суда с новорожденным на руках. С завода парню были даны самые лучшие характеристики. Но закон есть закон. Да к тому же еще адвокат была молодой и неопытной, и чувствовалось, что помочь своему клиенту она не особенно может. Должен сказать, что парню этому сочувствовали все: и мы, народные заседатели, и свидетели из ОБХСС, которые сами были инвалидами войны, и, как мне кажется, точнее — тогда казалось, а теперь я в этом уверен, и сам народный судья. Я помню, как он волновался во время перерывов* И вдруг он задал одному из свидетелей неожиданный вопрос:

—           Скажите, свидетель, а если бы вы взяли в качестве контроль* ной закупки, ну, скажем, сто граммов водки и обнаружили недостачу семь-восемь граммов. Что, тогда дело тоже передали бы в суд?

—           Нет,— ответил свидетель.— Тогда просто его наказали бы в административном порядке.

И вдруг я увидел, как оживилась адвокат. Она быстро поделила двадцать граммов водки на три, и получились те самые семь-восемь граммов, которых не хватило бы на сто граммов водки. А эти граммы могли быть следствием неумения торговать, то есть не была смочена мензурка, которой разливали водку, й эти злополучные граммы могли остаться на стенках мензурки.

Мы оправдали парня.

И вот еще одно дело. Дело о мошенничестве, которое было поучительно не столько для самого подсудимого, сколько для «пострадавших».

Мне иногда казалось, что в делах о мошенничестве часто сами пострадавшие пытаются также совершить преступление, но попадаются в руки более опытного мошенника.

А дело было такое. Шел по Петровке гражданин Чалычава, уроженец города Зугдиди, как было написано в деле, без определенных занятий. Чем занимался он в Москве, было никому не известно. Но вот на Петровке встретил он двух знакомых студентов-заоч-нйков какого-то института, которые шли довольно грустные. А познакомился с ними Чалычава в каком-то ресторане.

—           Почему грустные? — поинтересовался Чалычава.

«Студенты» ответствовали, что нужен ПАСК — лекарство для лечения туберкулеза. А заболела нежно любимая тетя в городе Кутаиси.

—           Есть один человек в Министерстве здравоохранения,— сообщил Чалычава,— можно достать ПАСК, и стоить это будет тысячу рублей (деньги опять-таки «дореформенные»),

—           А на десять тысяч ПАСКа ты не можешь достать? — поинтересовались «студенты»,— ведь не одна тетя больна туберкулезом. Мы найдем еще несколько человек, которым нужен ПАСК.

Чалычава согласился. На следующий день в вестибюле Министерства здравоохранения, которое находится в Рахмановском переулке, «студенты» передали Чалычаве десять тысяч рублей. Он вручил им кепку, чтобы не раздеваться в гардеробе, поднялся на второй или третий этаж и выскочил на Неглинную улицу другим выходом. «Студенты», подождав шесть часов, обратились в милицию. Был объявлен розыск.

Чалычаву задержали через несколько дней за то, что он около ресторана плевал в ветровое стекло какой-то зарубежной машины. Хотели дать ему пятнадцать суток, но сыграл свою роль всесоюзный розыск, его узнали, и он предстал перед судом.

Чалычава знал, что ему грозит наказание в виде двух лет тюрьмы. Ни больше и ни меньше. Такова была статья закона, и все было доказано. Но когда шел допрос подсудимого, то хохотали и присутствующие в суде, и сам ‘подсудимый. Да и мы, народные заседатели и судья, с трудом сдерживали улыбку. Мрачными были только пострадавшие. Они понимали, что с Чалычавы уже немного возьмешь.

—           Вы действительно могли достать ПАСК? — спросил судья у Чалычавы.

—           Был один человек в министерстве,— ответил тот»

—           А как его зовут? — поинтересовался судья.

—           Он записан в моей записной книжке,— ответил ‘Чалычава.

—           А записную книжку вы, должно быть, потеряли? — посочувствовал судья.

—           Ай, какой умный судья! — восторженно сказал Чалычава.— Как ты догадался?

Последнее слово подсудимого было просто-напросто восхитительным.

—           Я уверен,— сказал он,— что наш уважаемый народный суд, во главе которого замечательный судья, которого я не могу уже называть товарищем, а называю гражданином, и выдающиеся народные заседатели назначат мне справедливое наказание, потому что…— тут он посмотрел на пострадавших,— потому что дураков учить надо.

Так вот, весь судебный процесс Лев Евгеньевич Алмазов вежливо и убедительно показывал, что «пострадавшие» волновались не столько за тетю, которая была больна в Кутаиси, сколько за те деньги, которые они не смогли заработать на этом самом ПАСКе.

Много дел провел я вместе с Львом Евгеньевичем Алмазовым. С тех пор лет прошло не мало;

За мою не слишком уж короткую жизнь я встречал многих людей, у которых многому и многому учился. У одних учился мастерству, у других — правильному поведению, в жизни и на сцене, у третьих — доброте. А у Льва Евгеньевича Алмазова я научился уважительному отношению к закону и волнению за судьбы людей, и эти мои записи—дань уважения и любви к Льву Евгеньевичу Алмазову, ныне председателю Московского городского суда.

Почему же мои записки называются «Я играл этого человека»? А вот почему. В программе .«Дела семейные» в пьесе Бориса Ласкина «Слушается дело о разводе» главные роли играли Мария Владимировна Миронова и Александр Семенович Менакер. А я играл роль народного судьи. И я попытался в этом образе передать все то лучшее, что увидел, работая с Львом Евгеньевичем Алмазовым, передать дорогие для меня его черты, не внешние, конечно, а его ум# человечность и манеру его поведения в процессе.

Удалось мне это или нет — я не знаю. Но пытался. А если хотите проверить меня, то есть долгоиграющая пластинка, на которой записан весь наш спектакль. Послушайте.., Может быть, и получилось.

автор Ф. ЛИПСКЕРОВ