Я бы стороной обошел ту тропу. Из истории колоний для несовершеннолетних в СССР

0
2482

Мы уже подходили к школе. Обычной, трехэтажной, построенной по типовому проекту, с широкими окнами. Слышно было, как прозвенел звонок.

— Вот и закончилась первая смена,— негромко сказал Александр Васильевич Волков, начальник воспитательно-трудовой колонии.

Закончилась смена, но в колонии по прежнему царила тишина. Не было шума, гама, которые сопровождают школьные перемены. Чуть спустя послышался четкий ритм шагов. Сапоги мерно отбивали шаг. Звук нарастал.

И из-за стены появилась колонна ребят. Одетые в одинаковые темные хлопчатобумажные костюмы, стриженные наголо, серьезные, они шли в строгом строю. Враз взлетали во взмахе руки, твердо печатался шаг.

— Передвижение по колонии усиленного режима разрешается только строем. Куда бы то ни было. В столовую. В школу. Из школы. В цех,— заметил Александр Васильевич.

Мы остановились, пропуская колонну. А я пытливо вглядывалась в ребят. Аккуратные, подтянутые, в начищенных сапогах. Лица ясноглазые, юношеские, вовсе не страшные. Между тем перед посещением ВТК Александр Васильевич вкратце познакомил с контингентом осужденных. В статье  Уголовного кодекса точно определено: «Уголовной ответственности подлежат лица, которым до совершения преступления исполнилось шестнадцать лет.

Лица, совершившие преступления в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет, подлежат уголовной ответственности лишь за убийство, умышленное нанесение телесных повреждений, причинивших расстройство здоровья, изнасилование, разбой, кражу, грабеж, злостное хулиганство, умышленное уничтожение или повреждение государственного, общественного имущества или личного имущества граждан, повлекшее тяжкие последствия, хищение огнестрельного оружия, боевых припасов или взрывчатых веществ, хищение наркотических веществ, а также за умышленное совершение действий, могущих вызвать крушение поезда».

В воспитательно-трудовой колонии усиленного режима отбывают наказание несовершеннолетние мужского пола, ранее отбывавшие наказание в виде лишения свободы, а также осужденные к лишению свободы за тяжкие преступления»…

Вот и понятны те средства охраны, что применяются в колонии. Высокий глухой наружный забор. Строгая система пропуска, когда тяжелые двери открываются лишь в строгой последовательности одна за другой и никогда одновременно. Там, за забором, люди, дерзко преступившие закон.

Подросток и преступление. Казалось бы, несовместимые понятия. Но было. Все было. В этом убеждаешься, познакомившись с личными делами, побеседовав с самими ребятами.

Почему? Почему? Что же было такое особенное в их прежней жизни, что привело к преступлениям? Мы решили провести опрос, чтобы понять, откуда приходит беда, где ее предпосылки, корни. Вопросы касались семьи, где воспитывался подросток, его учебы, отношения к труду, увлечениям, занятиям, обязанностям.

Итак, семья. По социальному составу нельзя выделить никакой группы. Так, может быть, секрет в неполной, ущербной семье? Действительно, 30 процентов осужденных подростков воспитывал один родитель. Осужденные объясняют причины будто бы безразлично.

—           Отец ушел, когда мне было полгода.

—           Отца посадили, мать с ним развелась.

—           Отец пил, часто нас с матерью выгонял на улицу, мы уехали в другой город.

—           Мама умерла.

—           Мать лишена родительских прав, потому что пьет.

Будто бы спокойно. Но за этим спокойствием стоит много детских трагедий, слез, обманутых надежд. Тот, на кого подросток должен был опереться, к кому мог прийти за помощью, кто обязан был помочь — отсутствует. Иной раз это не просто пустота в душе, а пробел, заполненный осуждением, болью, даже ненавистью. И к кому же? К отцу, матери. Разве подобный противоестественный сдвиг в восприятии мира может пройти безболезненно?

У 28,5 процента подростков, отбывающих наказание, кто-то из близких родственников (отец, брат, мать, сестра) тоже был осужден. Иной раз оба эти признака неблагополучия приходились на одну и ту же семью.

30 и 28,5 процента — цифры немалые. Но… в 70 и 71,5 процента семей (то есть в подавляющем большинстве) на первый взгляд не было изъяна. И все-таки там вырастили правонарушителей. Что же, хорошая, крепкая семья, и сын — преступник? А может быть, признаки неблагополучия там были более скрытыми, не столь бросающимися в глаза, как в первых случаях?

Огромное большинство подростков (девять из десяти) совершили преступление в нетрезвом виде. Пьяными в день преступления они были не в первый раз. Семья (и явно неблагополучная, и на первый взгляд хорошая) не предотвратила пьянства подростка.

«Когда ты выпил в первый раз, как к этому отнеслись дома?»— был один из вопросов анкеты. Подростки отвечали по разному: в 10, 11, 12, 13 лет. Один написал: «Впервые выпил в 6 лет, а пить начал с двенадцати». Многие деловито объясняли причину выпивок и похмелья:

—           В первый раз выпил в седьмом классе. Дома. На свой день рождения. Родители разрешили. Выпил немного, стало весело, легко и радостно. Вышел на улицу. С кем-то выпил еще и еще. В конце концов напился. Очнулся, болела голова, выпил — перестала, выпил еще и снова напился. Через несколько дней вспомнил приятное ощущение — и потянуло выпить. Так и вошло в привычку.

—           Выпивал давно. А после праздников опохмелялся с месяц, иногда полмесяца. Иначе ведь нельзя было.

—           В первый раз по настоящему выпил в тринадцать лет. До этого баловался. Наверное, и вошло в привычку.

—           Мне было лет двенадцать. Мама и папа ушли в гости, а я остался дома. В холодильнике стояла начатая бутылка водки, и меня разобрало любопытство. Решил проверить, почему отец, когда выпьет, шатается. Я достал бутылку и начал пить. Она была горькая и противная. Но я ее пил через силу и выпил всю бутылку. Мне стало плохо, меня тошнило. Когда пришла мама, она не ругала меня. Отец хотел отлупить, но она сказала: «Сам виноват».

—           Спиртные напитки употреблял всегда, когда мы собирались с друзьями. Почти что каждый день.

—           В первый раз напился маленьким на свадьбе брата. Меня угощали. Все хвалили, говорили: «Молодец!» Поэтому, наверное, стыдно не было.

—           Спиртные напитки употреблял по праздникам, чтобы как-то отметить.

И ни в одном ответе не написано, как противоборствовала семья. Странно? Странно, что пьяный подросток не вызывал тревоги, беспокойства родителей, хотя известно, как опасен он для общества, для самого себя?

А может быть, и некому было останавливать?

«Выпивает ли кто-нибудь в твой семье? Как часто?» — спросили мы, чтобы проверить это предположение.

—           Отец и брат.

—           Конечно, в моей семье выпивают, как и во всех семьях.

—           В моей семье братья выпивают, не так чтоб часто: по праздникам, когда получка, по субботам, воскресеньям.

—           Пил отец. С 1969 года систематически.

—           В моей семье выпивают все, кроме матери и сестры.

—           Отец выпивает частенько.

—           Отчим выпивает как следует в субботу и на другой день немного, ходит веселый, часто поет, иногда кричит.

И только в незначительной части анкет стоит отрицательный ответ, порой ему дается объяснение:

—           Отец перестал пить, потому что у него заболела печень.

—           В семье мужчин, кроме меня, нет, поэтому никто, кроме меня, не пил.

—           Отчим пьет редко. Только по праздникам. Он шофер.

Так что подростка, начавшего пить в детском возрасте, в большинстве семей и остановить-то было некому: не пьяному же отцу, отчиму, старшему брату было читать ему лекцию о нормах поведения, призывать к порядку. Зато подростку, наоборот, было с кого брать пример; он часто стоял перед глазами — этот гнусный образец. А ведь недаром говорится — дурной пример заразителен. Да, заразителен и заразен, как чума.

Следующим стоял вопрос: «Как ты к этому относишься?»

—           Как я могу относиться отрицательно, когда сам выпивал! — объясняет один из подростков свою позицию.

—           К пьянству я относился безразлично, нередко выпивал с отцом. Раньше считал, что так и должно быть,— пишет второй.

—           Считаю, вернее считал, что без выпивки нельзя прожить, Поэтому думал, что это неплохое дело,— записано еще в одной анкете.

Нужны ли еще комментарии к этим ответам, дающим представление, насколько серьезны моральные сдвиги у ребят, которые сели на скамью подсудимых?

Но, может быть, мы несколько утрируем, преувеличиваем опасность пьянства? Ну, пили (как это ни страшно!), но не каждый же день. А в другие дни, может быть, папа, мама как-то воспитывали

ребенка, прививали хорошие привычки? Например, к труду. Оказывается, не преувеличиваем. Равнодушие к нравственному росту, выражавшееся в непротивлении родителей пьянству подростка, распространялось широко, на весь уклад жизни.

«Какие ты нес обязанности по дому?» На этот вопрос ответы единообразны. Всего несколько человек из многих кто рассказали о своих домашних делах. Большинство же ответило:

—           Никаких. Обязанностей у меня не было.

—           Ходил в магазин, когда попросят.

И все. Так отвечают ребята, которым по плечу уборка, стирка, забота о младших братьях-сестрах. Да мало ли по дому разных забот, которые можно было бы переложить хоть частично на крепкие плечи здоровых ребят! Но никто не перекладывал. Вернее будет сказать: в силу воспитательской расхлябанности родителей, полного бездумья, отсутствия представления, кто может вырасти из тунеядца.

Недавно мне пришлось разговаривать с Анной Тимофеевной Гагариной: рассказывая о своих детях, она подчеркнула: «Юра вообще не любил, чтобы ему напоминали, что нужно делать. Да я и не беспокоилась, знала: что ему положено — выполнит. И дров они с Борисом нарубят и воды наносят, и огород польют, и корову пригонят, и в доме уберут». Скромная, она не отметила главного: Гагарины родители приучали сызмальства своих детей к труду.

Дело не в том, много ли, мало детей в семье. Важно, чтобы родители с детства приучили ребенка к тому, что у него тоже есть дела, которые обязан он выполнять. Мне запомнилась одна фраза Валентины Николаевны Чекановой — знатной льноводки, делегата XXV съезда партии. У нее один ребенок. Мальчик воспитывался без отца. Казалось бы, как уж тут не пожалеть, не избаловать (на что иной раз, оправдываясь, ссылаются матери, развращающие бездельем детей)? Нет. Скромным, работящим, трудолюбивым растет Коля Чеканов. «Он свою заботу знает»,— сказала Валентина Николаевна, перечисляя многочисленные обязанности сына по хозяйству, по дому.

Но и труд нельзя считать панацеей, если подросток воспринимает его лишь как стояние у станка, если его не приучили любить то, что он делает, гордиться делами рук своих.

35 процентов осужденных до совершения преступления работали на заводах, фабриках, в совхозах.

«Как ты относишься к труду, к заработанным деньгам?» — поинтересовались мы у них. Вот самые типичные из ответов:

—           К труду относился не совсем хорошо (это я сейчас так понимаю), а тогда считал — нормально. Старался улизнуть от работы. Заработанные деньги отдавал матери. Но часть оставлял себе. Пропивал их, тратил на свои нужды.

—           Относился небрежно. Деньги, которые получал редко, тратил на все, что мне хотелось. На водку тоже.

—           У меня все зависит от настроения. Если хорошее — тогда отношусь с радостью, а если плохое —тогда ленюсь. К деньгам относился бережно, отдавал матери, мы договорились, что она купит мне магнитофон. В получку оставлял на выпивку с друзьями пять рублей.

—           Если работа была по душе, работать любил. А цену деньгам узнал только в колонии. На свободе бросал деньги налево и направо, не задумываясь, как они достаются. Мне они доставались легко, ими я распоряжался, как хотел. Считал, что родители обязаны одевать, кормить меня.

 

—           К деньгам относился не бережно. Зарплату — половину отдавал матери, а половину тратил: кино, вино и т. д. и т. п.

35 процентов ранее работали, но, встав к станку, они не стали рабочими. Разве они, эти ответы, похожи на слова, мысли рабочего: хочу работаю, хочу — нет, деньги получу — пропью. Так что и труд не воспитывал их. Рабочего отличает прежде всего сознательность, гордость за свое звание, профессию, высокоразвитое чувство долга. В приведенных ответах — беззаботность, безответственность. И не только подростков. Ребята показали, что и родители к их труду относились, как к забаве, были нетребовательны.

И так во всем. Мне много раз приходилось беседовать с родителями осужденных подростков. Поражает оправдывание проступков своих детей. Иной раз даже путем лжи и выгораживания. Чем бы дитя ни тешилось. Вот и тешится дитя — не плачет, зато плачут вокруг другие.

Хотя внешне папы-мамы даже и возмущаются. Часто слышишь сетования: «Разве мы советовали ему воровать?», «Неужели мы хотели, чтобы он совершил такое?», «Да разве мы учили его плохому?»

Да, наверное, прямо не учили дурному. Ну, а чему хорошему выучили? Какие разумные привычки привили? Да и вообще — какое положительное влияние имели на подростка?

В «Книге для родителей» А. С. Макаренко советовал папам и мамам жить так, чтобы быть путеводной звездой своим детям, жить полной, чистой, счастливой жизнью. Тогда «весь авторитет вашей жизни будет поддерживать ваши требования», говорил педагог. Никакие слова, как бы правильны они ни были, не возымеют действия, если будут произноситься людьми, потерявшими авторитет.

«Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Но, несмотря на своеобразие каждой неблагополучной семьи—той, в которой вырастают несовершеннолетние правонарушители, — в этих семьях, как мы видели, можно найти и общие черты.

Пристрастие к спиртному родителей, раннее приобщение к выпивки подростков, избалованность, выражающаяся в полном отсутствии домашних забот, потакание любым желаниям подростка, нетребовательное отношение родителей к детям, рождающее у тех чувство вседозволенности. Все эти признаки неблагополучия в семье — сигнал тревоги. Общественность должна быть тут внимательной, позаботиться о посильной помощи такой семье.

Я далека от мысли ставить в вину общественности преступления несовершеннолетних. Но мне так же претит мысль полностью исключать ответственность взрослых за проступки подростков.

Школа — это второй дом для детей, где они проводят немалую часть жизни. И кому, как не учителям, первым прийти на помощи ребятам, научить разобраться в жизни, показать грань между хорошим и плохим, выковать коммунистическое мировоззрение.

Так как же отнеслась школа к трудным подросткам из «больных» семей? Как старалась им помочь, закрепить за детскими коллективами, чтобы хоть частично компенсировать нравственную пустоту, царящую в их домах? Как учила их учиться, развивала тягу к знаниям, поощряла успех, вызывая желание трудиться и еще трудиться, взращивая уверенность в себе? Как?

Анализ анкет показал — 37 процентов подростков ранее (на свободе) оставались на второй год. Так, из двадцати шести пятиклассников по одному разу оставались четверо, по два — шестеро, по три — пятеро, по четыре — трое, один осужденный написал, что пять раз «повторял» курс. 19 из 26! Эти девятнадцать чувствовали себя изгоями, ущербными, «кончеными» задолго до того, как встали на путь правонарушения. «От того, как ученик относится в годы детства и отрочества к самому себе, каким он видит себя в мире труда, в огромной мере зависит его моральный облик»,— предупреждал В. А. Сухомлинский. Кстати, следует вспомнить, что в Павлышской средней школе, где он директорствовал, второгодничества вообще не было.

Ах, уникальная школа? Возможно. Хотя главный секрет Василия Александровича Сухомлинского состоял во всеобъемлющей любви к детям, в твердой уверенности, что каждый нормальный ребенок может быть успевающим — нужно лишь найти к нему подход. Жизнью своей, своим многолетним опытом В. А. Сухомлинский доказал свою правоту.

В. А. Сухомлинский щедро делился своими наблюдениями. Подробно разобран им вопрос о поощрении и наказании. «Самое главное поощрение и самое сильное (но не всегда действенное) наказание в педагогическом труде — это оценка. Это наиболее острый инструмент, использование которого требует огромного умения и культуры». (Здесь и в стихах выделено мной.— Т. К.) И тут же — предупреждение: «Чтобы иметь право пользоваться этим инструментом, надо прежде всего любить ребенка».

Наши учителя делают большое, благородное дело по воспитанию подрастающего поколения. Многие из них работают с полной отдачей сил, с душой. И результаты налицо: наша молодежь — идейная, целеустремленная, трудолюбивая, смелая.

Мы же ведем речь о части, небольшой части, педагогов — о тех, в чьих классах воспитывались ребята, попавшие в ВТК. Этих учителей крошечное меньшинство, но их ошибки виднее, их ошибки приводят к последствиям, опасным для общества. Каждый из этих учителей напоминает человека, не имеющего отношения к медицине, между тем размахивающего тем самым «острым инструментом», о котором предупреждал Сухомлинский. Против 37 процентов подростков из трудных семей «острый инструмент» был применен…

Может быть, кто-то из учителей спросит: а что же делать с неуспевающим учеником? Не переводить же двоечника? Не переводить! Но надо употребить все силы, чтобы не превращать подростка в двоечника, не допускать этого. Конечно, разговор идет не о последнем этапе, когда ребенок уже привык к безделью, к двойкам, к мысли, что возможно не заниматься. Думать об успеваемости нужно заранее. С первого класса. Потом может быть поздно. Ну а то «натягивание» оценок, на которое жалуются учителя,— не вызвано ли оно желанием педагогического коллектива скрыть огрехи в своей работе? Те ошибки, что были допущены, скажем, не в этом, но в предыдущем году, пусть не тобой, но другим учителем. Учителем! Учителем, не сумевшим научить ребенка учиться.

Замечено: лень — мать всех пороков. Еще недавно беспокойство вызывали те подростки, которые слонялись без дела. А те, что ходят в кино или посещают секции, не вызывали опасений. Подросток занят — стало быть, не ленив, стало быть, путь к преступлению прегражден. Но «мать всех пороков» иной раз принимает самые причудливые формы. У той категории ребят, о которых идет речь, она поражает мысль — не тело.

На вопрос, как часто ходили в кино, несовершеннолетние осужденные отвечали:

—           Ежедневно.

—           Три-четыре раза в неделю.

—           На все новые фильмы в нашем кинотеатре и в соседних. Чуть ли не каждый день.

Казалось бы, можно только порадоваться: подросток — в кино. Неужели фильмы пройдут мимо, не взволнуют его, не подействуют на его чувства, не заставят возмущаться несправедливостью, сопереживать горю, приветствовать победу добра над злом? Словом, не возымеют должного воспитательного эффекта? Неужели? В том-то и дело, что эти ребята — не приученные к труду, к правилам общения дома, не вовлеченные в школе в здоровый детский коллектив— остаются просто пассивными созерцателями в кинотеатрах, ищут лишь возможность развлечься. Это подтверждает ответы на вопрос: «Что тебе больше всего понравилось в кино? Твой любимый киногерой?» В основном названы характерные комедийные актеры: Крамаров, Вицин, Моргунов, Никулин, Папанов в фильме «Одинажды один», Пуговкин, Луи де Финес.

В чем причина подобной популярности? Мы не хотим обидеть названных актеров, но все-таки почему такая избирательность? Попробовала выяснить у опрошенных. И что же? «На таких фильмах не соскучишься», «Можно посмеяться», «В кино люблю отдохнуть, а не то, чтобы всякую мораль слушать».

Так что эти подростки в комедиях видят только повод для смеха, развеселого времяпрепровождения. Когда же называют других героев, то объяснения симпатий бывают самые неожиданные.

—           Жан Марэ. Здорово дерется.

—           Штирлиц. Все у него получается.

—           Владимир Высоцкий. Поет блатные песни.

—           Аркадий Райкин. Когда его смотришь, смеешься и ни о чем не думаешь.

Трудные подростки совсем не стараются сделать усилие, чтобы подумать, сопоставить, сделать выводы, правильно оценить увиденное. Не хотят или не могут? Вернее — второе. И в этом их беда — не вина.

Как показали анкеты, была еще одна возможность оказать на подростков положительное влияние. Как? Около 80 процентов из опрошенных занимались спортом систематически, посещали секции.

—           Занимался баскетболом, хоккеем. Примерно по полтора года. Успехи были хорошие. Получал грамоты.

—           Ходил в секцию бокса, волейбола. По боксу имею третий взрослый разряд. За волейбол — много грамот.

—           Занимался гимнастикой. Имею второй взрослый разряд. Ездил на соревнования по шахматам, футболу, хоккею. Неоднократно занимал призовые места.

—           Боксом занимался почти два года. Имею первый юношеский разряд.

—           Пять лет занимался в гимнастической секции. В двенадцать лет уже был второй взрослый разряд.

—           Незадолго до ареста стал кандидатом в мастера спорта. Занимался велосипедом.

—           Я занимался очень многими видами: футболом, ручным мячом, регби, волейболом, легкой атлетикой. Успехи одерживали команды, в которых я выступал. Им присуждались кубки, вымпелы, призы (приз газеты «Известия», приз «Кожаный мяч»).

Привожу эти свидетельства, чтобы убедить: занятия были не эпизодическими. Значит, каждую неделю (и не по разу) встречались ребята еще с одним воспитателем. С тренером. Причем как воспитатель, могущий оказать воздействие, тренер находится в более выгодном положении, чем учитель. Учитель дан «сверху», тренер выбран добровольно, на урок подросток чувствует себя обязанным ходить (что у него, ленивого и не привыкшего нести обязанности, вызывает недовольство), на тренировки он хочет ходить. В школе его ругают за плохую успеваемость, разболтанность. В секции — хвалят за успехи и иной раз не обращают внимания на грубость. Учитель вызывает у этого подростка чувство неприязни, тренера ему хочется порадовать.

Вот сна, казалось бы, благоприятная почва для педагогического сева. Понимает ли это потенциальный сеятель — тренер? Да вообще, считает ли он себя подлинным педагогом или складывает со своих плеч заботу о нравственном росте подопечных?

«Что тебе дал спорт? Почему ты ходил в секцию?» — спрашивала я ребят.

—           Я стал сильным.

—           Научился плавать.

—           Я ничего теперь не боюсь. Никаких там нападений.

—           Я любил побеждать.

Единообразие ответов убеждает: в спорте ребята видели лишь тренировку для мышц, закалку для тела, средство стать сильным физически.

—           А морально?

Когда одного из подростков, который с гордостью ответил: «Бокс мне многое дал… Я могу постоять за себя», я спросила: «А за других»? — он даже растерялся, опешил, а потом добавил: «Ну… если захочу».

В одном из воспоминаний о Ю. Гагарине рассказывается, как на лыжных соревнованиях у парня, бегущего впереди Юрия, перед финишем сломалась палка. Тот даже приостановился от неожиданности. Юра, догнав, не останавливаясь, отдал сопернику свою палку и… победил.

Часто ли в секциях рассказывают о таком и подобных случаях? Приучают ли к великодушию? Да наконец, учат ли просто-напросто доброте, которая должна сопутствовать силе, чтобы последняя не превратилась в злобу, не ассоциировалась у подростка с правом на хамство, на разнузданность и бестактность. Тренер детской спортивной школы никогда не должен забывать, что он прежде всего воспитатель, а уж потом — спортсмен, и может в конце концов статься, что его воспитанники спортсменами в будущем могут и не быть, а гражданами быть обязаны. Нравственная сила спорта должна быть не в культе силы. Для примера — сопоставление: два призыва, на которых строилась и строится работа в спорте.

Эй, вратарь, готовься к бою,

Часовым ты поставлен у ворот,

Ты представь, что за тобою Полоса пограничная идет…

Физкульт-ура! Ура! Ура! Будь готов!

Когда настанет час бить врагов,

От всех границ ты их отбивай,

Левый край! Правый край! Не зевай!

Так пелось в популярной песне. Сейчас в детской передаче звучит:

В хоккей играют настоящие мужчины,

Трус не играет в хоккей!

Но позвольте: в хоккей еще не играют больные, слабые, нерасторопные дети, плохо координирующие свои движения… Справедливо ли их записывать в трусы? Признаком мужества вроде бы никогда не считалась лишь грубая физическая сила. Николай Островский не смог бы выйти на хоккейный лед, но он не был трусом, был настоящим героем.

Насколько же точными в выборе идеалов, в выборе образцов, даже слов должны мы, взрослые, быть, когда рядом с нами ребенок, подросток.

Каждые восемь из десяти опрошенных тянулись к спорту, занимались в секциях. Обстоятельства сложились так, что спортивным наставникам была предоставлена редкая и счастливая возможность: помочь ребятам не сбиться с пути.

Возможность была упущена.

Во время проведения опроса я попыталась выяснить, занимался ли кто-либо из ребят общественной работой. Едва набралось десяток человек. Передо мной сидели не просто бывшие второгодники, двоечники, неуспевающие — это был школьный балласт, пассив. Но это были подростки, живые и предприимчивые даже просто в силу своего возраста. Их активность искала выхода и находила. Вопреки мнению, сложившемуся в школе. В пику этим представлениям. Как — несколько приоткрыли ответы на вопрос: «На кого ты раньше хотел быть похожим?»

—           Раньше я хотел быть похожим на хулигана, грабителя, убийцу.

—           Я мечтал быть похожим на любого отличившегося хулигана.

—           Раньше я хотел походить на своих старших «товарищей», с которыми пил и грабил.

—           Раньше я хотел быть похожим на взрослого с папиросой во рту.

—           Хотел быть похожим на своих старших «друзей», с которыми гулял по вечерам. Они ругались, пили, задирались ко всем. Я думал, что это — смелость, и вел себя так же. Когда взрослые делали нам замечания на улице, мы их обругивали. Если говорили, что позовут милицию,— обсмеивали. Нам было все нипочем.

Не звучат ли эти ответы прямым укором тем учителям, педагогам, которые резкостью, несправедливостью, раздражительностью, равнодушием отторгнули ребят от школы? Куда? На ту самую «улицу», которая еще существует. С ее взрослыми «наставниками»: бывшими рецидивистами, тунеядцами да просто пьяницами. Пусть их мало — но они используют для привлечения к себе ребят могучее и естественное стремление подростка к самоутверждению.

А если прикинуть, что школа — мачеха для трудных подростков— вызывает у них протест, то можно представить: все, о чем заявлялось в школе, считалось правильным, нормальным — теми перечеркивается. Вот откуда эта притягательная для них сила образа хулигана, дебошира, вора.

Каждое третье преступление — как о том говорят анкеты — несовершеннолетние совершили в группе со взрослым. Только 9 процентов взрослых привлечено к уголовной ответственности за вовлечение несовершеннолетних в пьянство, преступную деятельность. Зачастую во время предварительного следствия, суда подросток самоотверженно скрывал своего взрослого вдохновителя, чаще всего даже брал на себя и его вину. Потому что несовершеннолетние тянулись к этим «воспитателям». Так каждые трое из четверых взрослых преступников избежали наказания.

—           Почему ты ничего не сказал о взрослом? — спрашивала я одного, другого подростка.

—           Нельзя же выдавать друзей,— отвечали парни.

Хороший принцип. Но как им воспользовались? Умело сыграв на стремлении ребят к героическим поступкам, взрослый организатор преступлений сумел извратить хороший принцип, повернуть во вред обществу, подростку. Как это удалось?

—           Чем он тебе был дорог? — спрашивала я ребят.

—           Он никогда не ругал меня. Успокаивал. Если я получу двойку, говорил: «Не тужи. И без образования люди живут». Если мать сердилась — объяснял: «Покричит — перестанет».

—           Он меня уважал. Обращался как со взрослым. Закурит — меня угостит, пить станет — мне нальет. И никаких там: «Он маленький, ему нельзя».

—           Он всегда помнил обо мне. Что-нибудь такое я сделаю, он похвалит: «Молодец». Даже если что не так сделаю, и то скажет: «Ничего. Научишься».

—           С ним было интересно. Он всякое рассказывал. Как из лагеря бежал, как скрывались, как шухарили. Он учил: риск — благородное дело.

Более подробные объяснения опрошенных показывают, как велик был дефицит внимания, заботы, доброты, который они испытывали. Это и была та «отмычка», что использовалась взрослым преступником.

Надо признать: к сожалению, он имел большое влияние на ребят, этот «наставник». Слова его слушались. А слово было опасное.

Подростки, совершавшие преступления по наущению взрослого рецидивиста, вора, грабителя, зачастую и не понимали, что тот думал только о собственной шкуре, загребал жар чужими (их!) руками.

«Почему ты встал на путь преступления?» — был один из вопросов.

Как сами подростки оценивают причины преступлений?

—           Я был пьян.

—           Во всем виновата водка.

—           Из-за того, что не имел собственного мнения и был под чужим влиянием. Мы всегда выпивали.

—           Я был так пьян, что даже не различал, кого избиваю.

—           Боялся, что меня будут считать маленьким, маменькиным сыночком.

—           Хотел выпить. Дружки подговорили идти на грабеж.

Да, водка, да — пьянство. Но причина ли это? Или следствие— может быть, первое, самое заметное, бросающееся в глаза— душевней пустоты, нравственной невоспитанности? Поэтому, думается, точнее всех ответили те несовершеннолетние, которые написали:

—           Я встал на путь преступления потому, что не подумал, что я делаю.

—           Я привык делать, что нравилось.

—           Я не задумался, как это плохо.

Так пишут преступники. Так пишут несовершеннолетние, за которых в ответе взрослые воспитатели, не научившие их оценивать свои действия, рассчитывать хоть чуть вперед поступки, сдерживаться, если действие грозит нанести вред окружающим, сопереживать горю, обиде, беде.

Преступление совершилось. Общество заплатило дорогой ценой за воспитательные промахи, допущенные отдельными родителями, отдельными педагогами, отдельными тренерами.

«Несчастный человек — большая беда для нашего общества, несчастный ребенок — во сто крат большая беда». Как же измерить тот вред, что нанесен несовершеннолетним осужденным? Он — тот самый несчастный ребенок, о котором пишет В. А. Сухомлинский, но, будучи несчастным, он и другим приносит горе. Потерпевшим. Их семьям. Собственным родителям и близким.

Преступивший закон подросток несет наказание. И это справедливо. Он уже достаточно взрослый, чтобы ответить за свой проступок. Но он еще недостаточно взрослый, чтобы понять огрехи в своем воспитании и исправить их.

Это должны сделать старшие товарищи. И не только исправить уже оступившихся. Но вести целенаправленную работу по предотвращению преступлений несовершеннолетних.

Один из несовершеннолетних осужденных в анкете горестно написал: «Я бы стороной обошел ту тропу| которая ведет к преступлению». Прежде чем полной мерой начать спрашивать с подростка, нужно сделать все, чтобы воспитать его нравственно, закалить морально. Это наша общая забота — родителей, воспитателей, комсомольских вожаков, работников правоохранительных органов. Забота безотлагательная.

автор Т. КОПЫЛОВА