Однажды вечером, авторский очерк

0
52

Вечер подкрался незаметно. И нежное тепло весеннего дня сменилось свежей прохладой. Анна зябко повела плечами.

— Замерзла? — Валерий снял пиджак и накинул его на плечи жены.

Они сидели на скамеечке около ее дома и тихо разговаривали. — Пора. Мне пора,- говорила Анна.

— Посидим еще, Нюра.

— Тебе же рано вставать …

Валерий и Анна совсем недавно поженились и жили пока раздельно. Ждали, когда закончится ремонт квартиры.

Анна поднялась со скамейки:

— Пора, Валерий! Идем же! Хочешь, провожу до остановки?

— Не надо,- он не спеша встал. Я, пожалуй, пешком пойду. Вечер-то какой!

Было уже совсем темно. Анна медленно прошла по неосвещенному двору, не спеша поднялась по крутой скрипучей лестнице. И, все думая о нем, вошла в комнату, стала переодеваться. Но только и успела, сняв платье, надеть халат, когда с улицы донесся вскрик: «Аннв!» Бросилась к окну и в свете фонаря увидела, как человек, стоявший, согнувшись, на мостовой, рухнул наземь, вытянув перед собой руки. Валерий? Она, не помня себя, метнулась в коридор, на улицу, бросилась к Валерию, попыталась поднять, помочь, что-то сделать. Но в глазах его уже не было даже боли.

— Помогите! Убили! Врача! — крик рванулся по улице.

В приемном покое, где Анна осталась одна, было бело и тихо.

Она приготовилась к долгому ожиданию, села на холодную скамью. Но врач вышел очень скоро, как ей показалось — через несколько минут. Шапочке надвинута низко на лоб, хирургическая маска сдернута и болтается на шее.

Она подняла безучастный взор, где-то в глубине сознания мелькнуло: «Зачем несет воду и какую-то баночку?» Врач протянул ей мензурку:

— Выпейте.

Анна послушно глотнула, запила водой. Врач присел рядом, медленно заговорил:

— Мужайтесь. Мы ничего не могли сделать. Слишком велика была потеря крови.

— Я хочу побыть одна. Уйдите­ пожалуйста,- с трудом, сдерживая рыдания, простонала Анна.

Врач поднялся, чуть помедлил:

— Но с вами хотел поговорить следователь прокуратуры. Сказать, что вы сейчас не можете?

Она, собрав силы, отрицательно замотала головой:

— Могу. Ведь им искать убийцу. Я могу ответить на все вопросы. Разговор был недолгий. Старший следователь городской прокуратуры Михайлов принес с собой бумажник Валерия. — Это его документы?

Анна открыла паспорт, прочла: «Тямонин Валерий, 1941 … »

— Да, его.

— У Тямонина на руке были часы, обручальное кольцо. Какие еще были ценные вещи? — спросил следователь.

— Других не было.

— Значит, ничего не взяли?

Расскажите, как же все произошло? — Я ничего не знаю. Мы сидели на лавочке …

— Вы не заметили,- может быть, его кто нибудь поджидал? На бульваре никого не было?

— На соседней скамейке сидели парень с девушкой,- припомнила Анна,- потом еще в стороне стояли взрослые ребята да у дома справа — женщина.

Следователь быстро записывал ее показания.

А к утру Михайлову и группе уголовного розыска были известны фамилии затеявших драку: двадцатилетнего слесаря Фарапонова и шестнадцатилетнего подростка Никулнна — нигде не работающего и не учащегося.

Первым арестовали Фарапонова. Он будто ждал прихода милиции: не задавая никаких вопросов, быстро оделся и вышел из дома.

Подростка Евгения Никулина, главного зачинщика драки, Фарапонова, решено было арестовать утром.

В квартиру Никулина, что расположена на втором этаже каменного дома на площади Труда, вела деревянная лестница. Ступени скрипели под тяжелым шагом мужчины так, что казалось — все уж оповещены о посетителе. Но дверь долго не открывали. Потом после долгих расспросов дверь приоткрыли, и выглянула женщина.

— Вы к кому? — застыла она на пороге, увидев перед собой милиционера.

— Здесь проживает Евгений Никулин

— Нет! То есть да. Но его сейчас нету дома. Он ушел … Куда-то

ушел … — В ее глубоко посаженных глазах вспыхнул испуг. Она нервно теребила пуговицу на платье.

— Будет нескоро.

Из нехитрой засады в кустах, которую устроили сотрудники уголовного розыска, было видно, как вышел из ворот милиционер, спустя короткое время — немолодая женщина. Она остановилась у ворот. И ее яркое ситцевое платье резко выделялось на темной краске забора, как тревожный сигнал. А потом на площади появился высокий парень. Он быстро шел к дому номер семь, но, увидев у ворот женщину, повернулся и бросился бежать … прямо к засаде. Окрик милиционера был неожиданным для него он круто остановился.

— Далеко собрался? — спросил у него милиционер.

— Я? .. Я — к товарищу.- Парень смотрел растерянно на стоящих вокруг него работников милиции. Он все старался что-то сунуть в карман брюк, но дрожащая рука не попадала.

— Что там у тебя? — спросил милиционер.- Покажи.

И парень протянул паспорт, из которого торчали язычки самолетных билетов.

— Далеко ли собрались, Евгений Геннадьевич Никулин? — сотрудник уголовного розыска открыл корочки новенького паспорта, прочитал имя владельца, быстрым взглядом сверив фотографию и парня.

— К сестре,- парень поднял на спрашивающего глаза.

— А почему же так спешно? Вы ведь и недели не прошло, как от нее вернулись?

ДВОЕ НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЬIХ

Обвинительное заключение сжато, но довольно ярко и образно излагало суть дела. И легко было восстановить картину событий.

Тямонин медленно шел по бульвару. Он поравнялся со скамейкой, где сидели парень и девушка, и тот окликнул прохожего:

— Эй, послушай, прикурить не найдется?

— Не курю. И для таких спичек не ношу, резко бросил Валерий.

Парень поднялся со скамейки и угрожающе двинулся к прохожему, медленно цедя слова:

— Я к тебе по хорошему …

Тямонин остановился, оценивающим взглядом окинул приближающегося подростка:

— Во-первых, просить надо уметь. А во-вторых, рано тебе курить. Сопляк еще.

Последние слова подействовали на парня, как пощечина.

Он бросился к Тямонину. Тот, не ожидая такой реакции, не смог увернуться от удара.

Фарапонов, который стоял чуть поодаль, разговаривая с соседом, увидел потасовку и, подчиняясь мощному призыву улицы «наших бьют» (и уж вовсе не разбираясь, наших ли бьют или наши бьют), в секунду выдернул брючный ремень, намотал его на руку, бросился к сцепившимся, крутя этим, далеко не безопасным орудием над головой. Удар пряжкой пришелся точно по виску незнакомца. Фарапонов. замахнулся еще раз, но ударить не успел — мать повисла на руке:

— Колька! Что же ты делаешь!

Только тут до него-дошло, что этот крик он слышит с тех пор, как бросился к дерущимся.

Другую его руку крепкой хваткой стиснул двоюродный брат: — Оставь! Еще в тюрьму захотел?

Но Фарапонов сопротивлялся, вырывался. И приходилось буквально волочить его к дому. А он все старался отбросить брата от себя. В это время Никулин, подняв выпавший из кармана нож, погнался за убегающим. Мужчина за поворотом бульвара остановился, повернулся лицом к преследователю, собираясь что-то сказать. Но налетевший на него со всего разбега подросток резко взмахнул рукой.

Потом Никулин даже не обернулся на упавшего. За спиной услышал крик, как выдох боли: «Анна!».

Двое сидящих на скамье подсудимых внимательно прислушивались к словам обвинительного заключения. Барьер, огораживающий скамью подсудимых, наполовину скрывал их фигуры. Видны были плечи, головы. Никулин — шестнадцатилетний подросток, упорно смотрел на судей или наклонял голову, избегая глянуть в зал, где в переднем ряду, вся в черном, сидела маленькая, худощавая пожилая женщина с огромными покрасневшими глазами. Фарапонов сидел, уставившись прямо перед собой.

Ничто не дрогнуло в лице Никулина, когда прозвучали слова обвинительного заключения:

Никулин из хулиганских побуждений совершил умышленное убийство Тямонина В. А., то есть преступление, предусмотренное пунктом «б» статьи 102 Уголовного кодекса РСФСР. Он же совершил исключительное по своей дерзости хулиганство, то есть преступление, предусмотренное частью 2 статьи 206 Уголовного кодекса РСФСР.

Зал гневно зашумел, но Никулин сидел все в той же позе. Фарапонов всякий раз, как слышал свою фамилию, вбирал голову в плечи, будто стараясь скрыться от взглядов людей, сидящих в зале. И уж вовсе поник за барьером, когда речь в обвинительном заключении пошла о нем.

— Фарапонов Николай Данилович, рождения 1952 года, уроженец города Новочеркасска … имеющий образование 7 классов, холостой, работающий слесарем СУ 32, ранее судимый за кражу.­ четко звучали слова обвинительного заключения, обвиняется в том, что 11 апреля 1972 года вовлек несовершеннолетнего Никулина в распитие спиртных напитков, споил его, в результате чего Никулин вечером этого дня совершил тяжкое преступление. Тот же Фарапонов совершил злостное хулиганство исключительной дерзости …

— Признаете себя виновным? — спросила председательствующая у каждого из подсудимых, когда было закончено чтение обвинительного заключения.

В общем-то да, чуть вызывающе ответил Никулин. Признаю, потупившись, тихо ответил Фарапонов.

ВОПРОСЫ СУДА

Судебное разбирательство продолжалось. И хотя предварительное следствие подготовило суду исчерпывающие документы, а вина подсудимых, кроме их признания, подтверждалась показаниями свидетелей, актами судебно-медицинской и психиатрических экспертиз, следственными экспериментами, вещественными доказательствами, протоколами осмотров места происшествия — несмотря на это процесс шел не быстро. Потому что дело, которое им предстояло исследовать, было необычным, из ряда вон выходящим, требовало к себе особого внимания. Судьи (председательствующая на процессе — член Ростовского областного суда Н. Г. Сазонова, народные заседатели — В. К. Успенская, логопед детской· поликлиники, и начальник конструкторского бюро С. К. Патрин) вникали в каждый факт, в каждую мелочь. Ведь когда им придется остаться одним в совещательной комнате, чтобы решать человеческую судьбу, они должны будут иметь максимум доказанных и неоспоримых фактов.

Допрашивается Никулин. Он стоит, расслабленно, переминаясь с ноги на ногу, рассказывает вяло, на вопросы отвечает односложно, как-то нехотя. Из зала он видится вполоборота. Выделяется крупный нос, выступающие надбровья почти скрывают глубоко спрятанные глаза, и взгляд их трудно поймать.

— Объясните, Никулин, почему вы стали драться с Тямониным, почему потом погнались за ним, почему выхватили нож? — спрашивает у него председательствующая.

Он мне ответил грубо,- отвечает подсудимый. Это же не причина, чтобы нападать на человека. Я не нападал. Возникла драка.

Что значит «возникла»? Потерпевший подошел к вам, ударил вас, приставал?

Никулин молчит. И судьи не торопят его пусть сам убедится, что факты не перекроить, что всем ясно: драка сама не возникает, драку кто-то начинает. И после долгой паузы Никулин соглашается: — Ну, пусть я начал.

— Теперь поговорим о ноже,- продолжает судья. Почему вы подняли его на человека?

Я защищался,- угрюмо отвечает подсудимый. От кого?

От … Тямонина.

Мы же только что выяснили, что на вас никто не нападал. Это вначале. А потом, когда возникла драка …

Точнее, поправляет судья.

— Когда я начал драку (ох, как не хочется признаваться Никулину!), когда я начал драку, то Тямонин наклонился … Я подумал, что он поднял камень, и тогда — за нож.

— Никулин! Вы же не просто знаете, как все было на самом деле, вы же знакомы и с показаниями Фарапонова, с свидетельскими показаниями. Давайте восстановим события. После того, как вы начали драку, что сделал Фарапонов?

Он подбежал к нам. — Зачем?

— Чтобы помочь мне.

— У вас не было мысли, что он

мог вступиться за Тямонина?

— Что? — удивленно спрашивает Никулин. Он же не знал Тямонина. Он мой друг.

— Значит, у вас не было сомнения, что именно к вам прибыла помощь?

— Да… не было … сомнения,- тут

до сознания Никулина доходит смысл вопроса. Я … это самое … не сомневался об Фарапонове,- а потом, ухватившись за новое обстоятельство, продолжает, но Фарапонова же увели. И мы остались вдвоем.

— Да, вдвоем. Припомните, что сделал Тямонин.

— Нагнулся и … побежал. Но у меня уже в руке был нож. И я бросился за Тямониным. Догнал его.

— Так от кого вы защищались, Никулин? — вернулась председательствующая к началу допроса.

И вновь нечем опровергнуть Никулину факты. А допрос продолжается.

— Скажите, Никулин,- задает вопрос народный заседатель,- где, с кем и сколько вы пили в этот день?

— С Фарапоновым и еще с одним, Александром зовут,- подсудимый перечисляет выпитое: одна, вторая … шестая бутылка. Пили они в столовой, в парке. Где пили последние две — даже не помнит.

— Кто покупал?

Ну, Фарапонов! Вначале пили втроем, а потом Сашка ушел. — Никулин! Вы давно пьете? — и как ни странно звучит этот вопрос, заданный шестнадцатилетнему парню, ответ — еще не обычнее.

— Не помню. Но в четвертом классе уже выпивал. Случалось.

— Как часто выпивали последнее время?

— Да, наверное, каждый день.

Суд скрупулезно и не торопясь проверял факты. Подходил к концу допрос второго подсудимого. И вновь народный заседатель задержал внимание на, казалось бы, не относящейся к делу детали. Так, Фарапонов в своих показаниях упорно настаивал, что он вовсе не спаивал Никулина. И тогда Сергей Кириллович спросил:

— А почему вы дружили с Никулиным?

— Ну. он приходил ко мне. Он вообще — высокий, вроде взрослый парень.

Вы любили вместе выпить?

Не то чтобы любили, но бывало.

А вы знали, что Никулин моложе вас?

Знал. Может, хотите сказать, что он мне не товарищ? Но разница-то небольшая.

Какая?

Четыре года. Мне двадцать, ему шестнадцать. Значит, вы знали, что Никулин несовершеннолетний?

Знал.

А знали, что взрослый отвечает за то, что вовлекает несовершеннолетнего в пьянство?

— Я вовлекал? Да Женька сам всегда предлагал!

— А вы его отговаривали? Предостерегали?

Молч­ит Фарапонов, в зале слышится шум. От туда, где сидят дружки и соседи Фарапонова, даже можно различить отдельные слова: «Сам же предлагал, а теперь за него отвечай». И тогда, выдержав паузу, Сергей Кириллович заканчивает:

— Вы же, Фарапонов, взрослее, опытнее. И уж вам ли не знать, как легко совратить с правильного пути, но и легко остановить подростка.

Для судей обстоятельства дела не замыкались, не ограничивались днем 11 апреля. Они поставили перед собой задачу: определить, почему были совершены преступления, что этому способствовало, к а к о в ы мотивы, ч т о явилось причиной и кто виноват (прямо ли, косвенно), кто причастен (вольно или невольно). Судьи, имеющие дело с подростками, неоднократно убеждались, что часто к преступлению приводит нравственная невоспитанность. А в воспитании гражданина огромную роль играет школа. Поэтому судьи и изучали: где, как, сколько учился Никулин. В школе № 1 — с первого по пятый класс, в школе № 12 — в шестом классе, в промежутке направлялся в детприемник, а после шестого класса был осужден за кражу на короткий срок лишения свободы. На этом четырнадцатилетний подросток закончил свое образование и пошел на завод пищевых продуктов, где работали мать и отчим. Прервал обучение вопреки строгому требованию советского закона о восьмилетнем образовании для каждого гражданина.

Труд создал человека … А как трудился Никулин? Суд вызывает А. Ф. Глухарева, шофера, к которому был прикреплен грузчиком Никулин. Кряжистый, невысокий черноволосый человек, он стоит, опершись двумя руками на бортик свидетельской трибуны. Говорит немногословно:

— Женька со мной работал несколько месяцев. Работал хорошо.

Безотказный он. Мы возили семечки. Успевали два рейса в день. Это часов десять-одиннадцать работы. Он никогда не скажет: «Устал». Но уставал. Но Надя — мать его — говорила: «Пусть он, Толя, с тобой ездит». Была довольна, говорила, что его держать надо.

— Почему же его перевели от вас? — спрашивает государственный обвинитель.

— После нашего рейса бывший начальник отдела снабжения заставил его сахар разгружать, а он не пошел, сказал: «Притомился». Тот его и перевел.

— Куда? — расспрашивает прокурор.

— В бригаду грузчиков, работающих на заводе.

Объяснений П. М. Курднной — председателя завкома завода — ждали. Но в первый день­ П. М. Курднна ушла из суда, сославшись на занятость. Уж очень не хотелось Полине Михайловне отвечать на те вопросы, которые ей зададут в суде. Но пришлось. И вот она на свидетельском месте. Говорит, часто разводя руками, недоумевая, удивляясь. Хорошая, мол, семья. Мать — хорошая работница. Отчим Сухарев Сергей Васильевич — хороший шофер. Женя — хороший мальчик. Как все произошло — ума не приложу.

— Свидетельница, мы вас просим рассказать, что вы знаете о том, как попал Никулин на завод, как вы воспитывали подростка, каковы были условия работы, почему он был уволен.

— Надежда очень просила взять сына на завод,- объясняет П. М. Курднна,- мы пошли навстречу ее просьбе, и всем видом дает понять, что ничего незаконного не было в их действиях.

Вы знали, что ему четырнадцать лет?- спрашивает помощник прокурора города, поддерживающий обвинение.

Курднна отвечает не сразу, обдумывая ответ:

— Ну, лотом-то узнали.

— А вы не спросили у матери, почему подросток не учится. Не подумали настоять, чтобы он пошел в вечернюю школу?

— Родители говорили, что он не может учиться, а в ПТУ его не берут по возрасту.

— Вы же взяли его и направили на работу, соответствующую возрасту,- в словах государственного обвинителя горькая ирония­ у вас подросток работал больше восьми часов в день, в то время как закон ограничивает продолжительность рабочего дня пятнадцатилетнего подростка четырьмя часами.

— У нас нет другой работы.

— Свидетель, ответьте на вопрос, каким образом был уволен подросток.

— По закону,- оживляется П. М. Курднна.- Он выпивал. Администрация три раза делала нам представления. И вот на третий раз мы дали свое согласие.

— Значит, действовали по­ закону? — подытоживает государственный обвинитель, и Курднна согласно кивает. Тогда я прошу у суда разрешения огласить два документа,- продолжает государственный обвинитель. И, получив его, читает: — Первый — выписка из протокола заседания заводского комитета: «Никулин Е. Г. систематически нарушает трудовую дисциплину, в рабочее время пьет, уходит без разрешения с работы, не выполняет распоряжений начальника снабжения. С Никулиным проводились неоднократные беседы о его поведении на производстве и в быту. Но несмотря на все предупреждения и беседы, Никулин Е. Г. выводов не делает, поэтому заводской комитет дает согласие на увольнение Никулина Е. Г. Просить комиссию Первомайского райисполкома по делам несовершеннолетних о направлении Никулина Е. Г. в детскую трудовую колонию»,- прокурор продолжал чтение.- Второй документ — памятка по трудовому законодательству, выпущенная для руководителей предприятий, учреждений и организаций, работников отделов кадров, председателей и членов ФЗМК профсоюзов. Тут на странице 26 говорится, что под явным нарушением закона следует, в частности, понимать (цитирую пункт «г») «увольнение рабочих и служащих моложе 18 лет без согласия районной (городской) комиссии по делам несовершеннолетних ». Вы же, Полина Михайловна, поднял он глаза на свидетеля,- не получили согласия комиссии, а попросту уведомили ее, да и то не в срок.

Последней в тот день было предоставлено слово Надежде Григорьевне Никулиной. Председательствующая объяснила, что допрашивается она не как свидетель. Н. Г. Никулина — законный представитель интересов своего несовершеннолетнего сына, но она же — мать, и суду необходимо знать, каким рос подсудимый, как воспитывался.

Зал замер, когда с передней скамейки поднялась высокая, полноватая женщина, все дни заседаний просидевшая низко опустив голову, время от времени поднося к глазам намокший комочек платка. Что скажет она о сыне?

Надежда Григорьевна, все так же не поднимая глаз, прошла мимо женщины в черном, встала так, чтобы из зала не было видно ее лица. Но потом, собравшись с силами, подняла голову, заговорила:

— Мы с мужем развелись, когда Жене был всего годик, а сестре его — чуть больше. Потом я снова вышла замуж. Женя был в садике на пятидневке. Он был добрый, хороший мальчик. Он и сейчас он даже кошку, щенка домой приносил. Но мне никто не помогал. Куда я только не ходила! Вот первая учительница, так она все твердила: «Мальчика надо отдать в детский дом». А я его любила. Не соглашалась. Или спросите вот Нину Васильевну Моисееву из детской комнаты милиции, разве я не волновалась, когда он домой не приходил? А потом, когда кончил пятый класс, его решили отправить в спецшколу, я еле вырвала, с трудом забрала. Направили его в другую школу. Но он же не хотел! Он к прежней привык. И никто, никто не помог. Я и в военкомат ходила, и в горком комсомола, и в ГПТУ.

— Скажите, сколько же сыну было лет? — уточнила судья.

— Лет? Тогда тринадцать. И никто не пришел на помощь,- легко, как заученный урок, повторяла мать подсудимого,- ни общественность, ни воспитатели.

— Так вы же сказали, что мальчик был хороший? В чем же надо было помогать?

— Хороший, да,- растерялась Н. Г. Никулина,- но потом  у него же случилась судимость.

— Судимости разве случаются?

— Он по недомыслию взял, а получилось — украл, почти шепчет Н. Г. Никулина.

— Я вам напомню, что вместе с двумя другими подростками ваш сын взламывал киоски «Союзпечати».

— Да, да, кивает головой мать,- но это же шалость. А потом уж никто не помогал,- вновь распаляется она,- и на завод его еле взяли, все попрекали — малолетка.

— Вы слышали, Надежда Григорьевна, что мы строго спрашивали с представителя завода, но теперь ваша очередь держать ответ. Почему сын не учился? — судья не дает Н. Г. Никулиной увести процесс в сторону.

— Его перевели в другую школу.

— Это не причина. Почему он прогуливал?

— Но не я же виновата, испуганно протестует Никулина. Я его не подучала.

— Скажите, Надежда Григорьевне, вы слышали, как ваш сын рассказывал о выпивке? Чем вы объясните?

— Но… он… наговорил на себя. Вот и соседи подтвердят — пьяным его не видели — Никулина смотрит на судей снизу вверх.

— Надежда Григорьевна! Соседи могли не видеть, не знать. Вам, кстати, удалось скрыть от них первую судимость сына, сказав, что он гостит у сестры, но вы-то … Суд оглашает выводы судебно-психиатрической экспертизы, говорит Н. Г. Сазонова, они будут полезны для матери,- и, раскрыв том дела, читает: — «Никулин психически здоров: но обнаруживает признаки измененного характера в виде психопатических черт, осложненных хроническим алкоголизмом. Преступление совершил в состоянии простого алкогольного опьянения. Вменяем». Вы от всех старались скрыть, что сын становится алкоголиком.

— Да, я даже просила на заводе отправить его в больницу для алкоголиков,- вдруг продолжает Никулина,- но мне опять не пришли на помощь.

— Стало быть, вы знали, что он систематически пил? Где же ваша родительская забота, опека, воля?

— Нет, опять пугается своих слов Никулина, не пил он. Это я для профилактики хотела его полечить. А мне не пришли на помощь!

— Вы, Никулина, ни разу прямо и просто не рассказали о тревожных симптомах, а всегда ходили вокруг да около. замечает народный заседатель.

— Но я же — мать! Я не хотела позорить сына,- поднимает голову Никулина.- Поэтому и не говорила!

— И вот к чему привела ваша ложь, сокрытие его «шалостей»,- с горечью говорит Н. Г. Сазонова.- Сын, привыкший, что мама выгородит, уже не боялся преступить запреты моральные, нравственные, гражданские.

Подходил к концу второй день судебного разбирательства, когда судьи удалились в совещательную комнату.

и вот наступил один из самых напряженных моментов процесса.

— Прошу встать! Суд идет. После шума, возникшего от того, что встало несколько сотен людей, в зале установилась торжественная тишина. И только голосу председательствующей на процессе дано право разрезать эту тишину:

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики Никулина Евгения Геннадьевича признать виновным и подвергнуть наказанию: по пункту «б» статьи 102 Уголовного кодекса РСФСР … по части 2 статьи 206 Уголовного кодекса РСФСР … окончательную меру наказания определить Никулину в десять лет лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательно трудовой колонии усиленного режима применить к Никулину Е. Г. принудительное лечение от алкоголизма … Фарапонова Николая Даниловича признать виновным и подвергнуть наказанию в пять лет лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии строгого режима, закончила судья чтение приговора.

Но на этом заседание не закончилось. Потому что суд вскрыл причины, которые так или иначе способствовали преступлению. Было вынесено три частных определения. Первое из них адресовано заводу пищевых продуктов, где грубо нарушалось трудовое законодательство. Затем  в школу: «Исключение Никулина из школы являлось грубейшим нарушением закона о всеобщем восьмилетнем образовании, В результате чего трудновоспитуемый подросток оказался вне контроля со стороны педагогов, вышел из-под влияния родителей и с 14-летнем возрасте оказался на скамье подсудимых». В последнем была осуждена поверхностность воспитательной работы, которая проводилась с трудновоспитуемым подростком комиссией по делам несовершеннолетних, детской комнатой милиции.

И эти частные определения слушались с не меньшим вниманием, чем другие документы процесса. Ведь в них каралось равнодушие, всегда ранящее, иной же раз приводящее к преступлению.

ПО АДРЕСАМ ЧАСТНЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЙ

Итак, порок наказан со всей строгостью, предусмотренной законом, люди, недобросовестно выполнявшие свой долг и этим создавшие питательную почву для вызревания правонарушений, преступлений,- эти люди выявлены и тоже понесут наказание.

Но еще во время процесса хотелось получить ответ на мучающие меня вопросы. Когда говорилось: «Нарушалось трудовое законодательство», «был нарушен закон о всеобщем восьмилетнем образовании», «не соблюдались инструкции об общественных воспитателях», хотелось узнать: а чем же руководствовались люди, которые совершили все эти нарушения? Ведь они же знали, что им предписывает закон, и наоборот — что запрещает строго-настрого. И подумалось: как ответят эти люди на простой человеческий вопрос: почему?

Это желание еще более укрепилось после разговора с осужденными. Особенно после разговора с Никулиным. Фарапонов в течение разговора все повторял: «Да Женькато малолеток. Вот я его и хотел выручить. Ах, пить заставлял? Не-е-е. Не заставлял. Ну, да что там наказали то правильно. Жалко только. Думал, больше в тюрьму не попаду. Работа у меня здорово пошла. Мать жалко.

Никулин был потрясен. Процесс не прошел для него даром.

Может быть, впервые за свою недолгую жизнь пришел Никулин к истине: человек в ответе за свои поступки. Недаром Никулин в последнем слове на суде просил прощения у матери Валерия Гямонина. Но суд — не детский сад, где воспитательница отпустит «грехи» нашкодившему шалуну, и тот уж весел.

Вот и в разговоре со мной Никулин говорил о выпитом в трагический вечер, о том, что все происходило как в тумане, что он только хотел … хотел постоять за себя. Разговор вновь и вновь возвращался к началу драки, к дикой реакции на слово «сопляк». Тогда-то Никулин и сказал фразу, что поразила меня: «Значит, мешки таскать я не сопляк, а закурить — сопляк!»

Первый адрес, по которому я решила задать свои «почему?», был завод пищевых продуктов, где таскал эти мешки подросток.

В кабинете директора собрались «заинтересованные» лица. Хозяин кабинета — А. Н. Шилов, председатель завкома П. М. Курднна, инспектор по кадрам П. К. Рекунова, ныне исполняющий обязанности начальника отдела снабжения И. И. Резник. Собравшиеся не скрывали, что обеспокоены приходом корреспондента. Особенно директор А. Н. Шилов.

— И так частное определение, озабоченно сказал он, а еще и в журнале пропечатают …

— Да, горе, подумала я вслух о только что окончившемся процессе,

Вы понимаете, понимаете меня? Горе … у матери Тямонина.

Тямонине Вы о ком? — насторожился директор. О погибшем.

Тут А. Н. Шилов даже обиделся:

— Вы говорите так, будто мы … подучили Никулина взять нож.

— Нет, этого не утверждаю. Да и зачем вам отвечать за других,

когда Суд указал на ваши собственные ошибки,- заметила я.

—· Ошибки! Нарушение трудового законодательства? Да если хотите знать, ничего мы не нарушали, мешки таскали по нескольку человек, а более шести часов в день он и не работал.

— А как же свидетельства, наряды?

— Да мы просто приписывали ему, чтобы он побольше получал денег,- решительно рубанул директор воздух рукой: мол, знай нашу щедрость.

— Скажите, а приписки вы, что же, считаете узаконенной нормой? Анатолий Николаевич осознал, что его аргумент по меньшей мере странен, а логика оправдания, прямо говоря, для руководителя пагубна. (К слову сказать, позже и это-то оправдание документами и очевидцами было опровергнуто. А. Н. Шилов вынужден был признать: шестнадцатилетний подросток работал и более четырех, и более шести чесов, и более восьми, и более десяти.

— Да мы, если хотите, за доброту страдаем,- энергично вступив в разговор и Курднна, Надежда Никулина, мать парня, все просила: «Возьмите, возьмите», вот мы сгоряча то, не подумавши, и взяли. А у нас, если разобраться, и работы подходящей для подростков нету.

— Однако вы лично и руководители предприятия писали в колонию, где Никулин отбывал наказание, что беретесь трудоустроить подростка …

— Так мать же просила не выдержала Курднна.

— И даже ходатайство направляли об условно-досрочном освобождении Никулина с тем условием, что коллектив будет его исправлять и перевоспитывать. Как же вы думали вести это перевоспитание?

— Да мать же говорила, что без такого ходатайства раньше не освободят- несколько сникает Курднна.

— Чтоб мы еще связались с малолеткой! — восклицала П. К. Рекунова. Хватит! Натерпелись позору!

И ни один из них не сказал о нарушениях законов о труде, будто и не раскаялся в ошибках. Твердили одно: не брать, нечего, мол, с ребятами возиться. Много было сказано слов, не было сделано только одного простого вывода: да, в следующий раз будем предельно внимательны с трудоустройством несовершеннолетних, подберем им работу, подумаем об организации учебы, выдадим авторитетного воспитателя, будем строго контролировать молодого рабочего, помогать ему и требовать с него, будем перевоспитывать всерьез.

— Перевоспитывать? возмущался И. И. Резник. Да такого, как Никулин, расстрелять надо, а не перевоспитывать. Закона нет Несовершеннолетних не расстреливают? Надо ввести закон. И меня не переубедите.

— Скажите, Иван Игнатьевич, не выдержала я, а как же по вашему надо наказывать тех, кто нарушает уже написанные законы? А вы о КЗоТе Сравнили. Никулин — убийца, а мы

Как часто приходилось замечать, что люди, максималистски на строенные в отношении других, бывают предельно снисходительны к себе. Вот уж поистине: в чужом глазу соломинку видят, в своем — бревна не замечают.

И уж, конечно, абсолютно единодушны все мои заводские оппоненты были в одном: они недоумевали, почему это корреспондент разбирается на заводе, когда частных определений было вынесено несколько.

Словно от того, что частных определений много, руководителям завода было легче: мол, все в ответе. Но ведь все — это значит каждый, а совсем не означает — никто. Каждый.

.П. Ф. Данилов — директор школы № 1, где с первого по пятый класс учился Никулин, старый, опытный педагог, отдавший учительству более тридцати лет, ждал меня в кабинете.

— Что ж, правильное частное определение в отношении нас, начал он задумчиво,- впрочем, если бы даже суд не вынес его, все равно бы не давала покоя мысль: в чем, когда мы проглядели парня.

Петр Федорович хорошо помнил Никулина. Помнил, как несколько лет назад тракторист привез озябших, игравших у самой кромки тонкого речного льда ребятишек и среди них Никулина.

— Туда еду — играют у воды, обратно возвращаюсь все там же, говорил он, а ведь маленькие. Что ж они без присмотру-то? Спросил, в какой школе учатся, и привез вам.

Учительница начальных классов Мария Николаевна Спепканева тоже подтвердила предположение директора: мальчишку почему-то не тянет домой. Хотя он никогда не жаловался  на отчима, ни на мать. Даже больше говорил: «Они меня любят. Отчим халву дает». Ох, уж эта халва! Женя приносил ее в класс постоянно, кого то из ребят угощал, кого-то обделял.

Но вызванная в школу мать отрицала и чрезмерные подарки, и одиночество сына. «Нет, муж не пьет. Родственница приходила? Жаловалась? Со зла».

Даже когда Женя, замерзший, плачущий, пришел однажды ночью к учительнице и попросился переночевать, даже после этого Н. Г. Никулина утверждала: «Дома ему хорошо. К Марии Николаевне пришел, чтобы с собакой поиграть. У нее есть большой пес». И как ни старалась учительница выяснить, хорошо или плохо мальчику дома, ей это не удавалось. _

— Но мальчик то был неплохой. Только очень издерганный. Чуть что не по нем, на пол ляжет, рыдает, требует, вспоминает директор. Постепенно отдалялся от класса. Он часто прогуливал. Но когда мы пытались выяснить причину, мать всегда его покрывала, писала записки. Не скажешь же матери (матери!): «Вы лжете, Евгений не был болен эти дни. Он даже дома-то не был». Мы привыкли работать в контакте с родителями, а тут было полное непонимание. И мы даже понять не можем, почему же мать покрывала шалости сына. Неужели ей было не ясно, что таким образом она портит его?

— Петр Федорович! Почему Никулина перевели в другую школу? Может быть, он, вырванный из привычного коллектива ребят, ушел в себя, озлобился?

— Да. Мы задумывались над этим. Обычно ребята нелегко переносят смену коллектива. Но мы не могли оставить Никулина в прежнем классе. Вот посудите. Летом он залез в медкабинет и украл оттуда приборы. Его по решению комиссии по делам несовершеннолетних направили в специнтернат. Но мать сумела настоять и вернуть. Как же можно было вновь направить его в прежний коллектив! Ребята все равно бы к нему стали относиться настороженно, да и чем бы мы объяснили им столь скорое возвращение правонарушителя!

И в ответах директора школы № 12 В. И. Богуславского звучали те же нотки: да, сожалеем, да, должны были быть внимательнее, но разве первый сигнал неблагополучия не должна подать мать ребенка, а ведь Н. Г. Никулина только запугивала учителей.

— Посудите, как трудно нам было в данном случае проследить за выполнением закона о всеобщем обязательном восьмилетнем образовании, говорил Владимир Илиодорович. Женю Никулина освободили из колонии глубокой осенью, когда занятия в школе уже начались, когда учителя и общественники уже прошли по микрорайону, выявляя всех ребят школьников. Обычно, когда после этого в микрорайоне появляется новый ребенок (переехала семья, вернулся ли от бабушки, где воспитывался), родители сами приходят в школу, сообщают. Мы же об освобождении Никулина узнали, когда он, уже работающий, повстречался с одной из учительниц. Понимаю, это не оправдание, хотя, думается, что за соблюдение закона о всеобщем восьмилетнем образовании ответственны должны быть и родители.

Елизавета Матвеевна Ляшева — председатель комиссии по делам несовершеннолетних Первомайского райсовета Новочеркасске, работает на этом посту уже не первый год. И с Евгением Никулиным ей пришлось познакомиться уже давно.

— Знали ли, что неблагополучный мальчик? Знали — Елизавета Матвеевна серьезна, даже встревожена. Нет, не судом и не частными определениями, а самими событиями, трагическими для убитого, трагическими для подростка.- И не будем успокаивать себя, что сделали все возможное. Вы, наверное, слышали, что его после пятого класса направляли в специнтернат? Но мать настояла, чтобы сына вернули. И мы согласились. Знали, что завод пищевых продуктов ходатайствует об условно-досрочном освобождении подростка из колонии, и вновь положились на судьбу. Знали, что его трудоустраивают на завод, и (в который раз!) поверили матери, что все встанет на свои места: сын будет учиться в вечерней школе, работать под присмотром родителей. Во время работы парня на заводе тоже не проявили должной требовательности, поверили товарищам с завода на слово, что выделен общественный воспитатель и хорошо работает с подростком. Мы должны были оценить и неправильность действий матери, изолировать на какое-то время мальчика от семьи, вырвать из под ее влияния, поместить в специнтернат. Мы-то должны были понять, что для парня будет истинной добротой, на то мы и комиссия по делам несовершеннолетних, заканчивала Елизавета Матвеевна наш разговор, а мы разрешили себе поддаться на уговоры матери. И в этом я вижу нашу ошибку.

Разговор в детской комнате милиции (и сюда тоже меня привело частное определение) не добавил ничего нового к уже услышанному. Инспектор Нина Васильевна Моисеева вспомнила, как много приходилось заниматься с Никулиным, каким замкнутым и нервным он был, как легко давал обещания и столь же легко отступал от решений.

Нина Васильевна с горечью говорила:

— Если бы хоть раз его мать прореагировала на наши предупреждения серьезно. Хоть раз бы Женя почувствовал, что его все осуждают! Может быть, у него бы и появилось желание исправиться, что-то изменить в себе! А то ведь как бывало: прибежит Никулина, плачет, говорит: Женя пропал, несколько дней не ночевал дома. Пойдем его искать. Найдем где-нибудь на чердаке. Начну его расспрашивать, почему он ушел, почему не ночевал дома, она тут же, как коршун, налетает: «Как так не ночевал? Что же вы думаете, он бездомный какой!» А парень и рад не нужно отвечать за свои проступки. Известно, что лебедю, раку и щуке воз не сдвинуть. А уж в воспитательном процессе и подавно усилия воспитателей должны быть строго согласованы.

МАТЬ ПРЕСТУПНИКА

Мы сидим в чистенькой, аккуратненькой квартирке.

— Вот та комнатка мальчиков, Женина и Васина, а здесь общая. Сергей Васильевич — отчим, но относится к Жене, как родному, да и то сказать — с трех лет воспитывает. А Вася, младший, уже общий наш сын.

Надежда Григорьевна говорит быстро, часто переводя дыхание и постепенно распаляясь. А тема все та же, что и в суде: никто не помог, все виноваты, Женечка хороший, добрый, чуткий.

Никулина не раз принималась плакать, горестно всхлипывая, приговаривая:

— Горе-то какое! Горе! Самые лучшие годы пройдут в тюрьме! А перед моими глазами вставала женщина, сидящая в первом ряду в зале суда, женщина в черном, с потухшим взглядом, безучастно слушающая, равнодушно отвечающая на вопросы, мать Валерия Тямонина, оставшаяся совершенно одинокой после того, как был убит ее единственный сын. Какая боль может сравниться с этой утратой?

Нелегкий был этот разговор. Неудобно было укорять взрослую женщину, но все-таки хотелось получить ответы на те вопросы, что возникли во время бесед с педагогами, сотрудниками милиции, райисполкома, на заводе.

Почему же вы все-таки скрывали грехи сына?

— Что же мне его позорить? И потом, люди так любят осуждать.

— Но не назвав болезнь, нельзя ее лечить! И почему вдруг вы всех подозреваете в злоязычье

Не подозреваю. Но мне же не помогли! Хотели помочь. Вы не дали!

Как не дала?

Вы же видели — не могли не видеть, если другие видели, что ваш сын катится по наклонной плоскости, и все-таки ничего не предпринимали. Даже элементарно не контролировали сына. В шестнадцать лет он уже алкоголик.

— Не контролировала? Да я всегда ему, когда он возвращался с работы, говорила: «Женя, дыхни!»

И что же дальше?

— Что? Ну … Стыдила его.

— И помогало?

Никулина молчит.

— Значит, видели, что сын неудержимо катится вниз, чувствовали, что сами не можете справиться, и всячески старались удержать около себя. Добились, чтобы вернулся из специнтерната, старались условно-досрочно освободить из колонии. Хуже того: постоянно покрывали, лгали. Даже пытались помочь ему скрыться от следствия.

— Это неправда. Это вам следователь наговорил. Я случайно вышла на улицу. Ничего у нас с Женей не было обусловлено. Он … он случайно побежал.

— Нет, я говорю даже не об этом последнем случае. Здесь действительно ничего не докажешь,- заметила я. А что вы скажете по поводу этих вот документов? И протянула Никулиной выписки из первого судебного дела сына. Первый документ: подписка о невыезде, подписанная Никулиным и его матерью. Второй — рапорт сержанта милиции, в котором докладывалось, что подследственный Никулин выехал из города, по объяснению матери к дедушке. И третий — постановление о взятии Никулина под стражу.

Мать осужденного рассматривает документы и приводит самый «веский» аргумент:

— Даже тигрица бросается на помощь своему детенышу. И, как рефрен, повторяет:

— Нет, скажите, что я должна была делать?

Мне припомнился недавний разговор с одной матерью. Семейная ситуация ее во многом сходна с ситуацией Н. Г. Никулиной. Галина Алексеевна К. разошлась с первым мужем, когда у нее был сын Саша, второй раз вышла замуж. Вскоре родился и Алешка. И муж и жена — потомственные рабочие, уже не один десяток лет работают в большой типографии. Туда же, после службы в армии, пришел и Саша. И вот …

— Первая получка прошла хорошо. Саша принес большой торт, устроил праздник, рассказывала Галина Алексеевна,- а после второй пришел позже. Не поздно, но припоздал. Сказал, что очень голоден. Я налила борщ, а стала ставить перед ним тарелку почув­ствовала резкий запах вина. Прямо опешила. «Ты что, Сашка, выпил!» А он мне так нагловато в ответ: «Ну, выпил. Что кричишь? Рабочая традиция. Сама знаешь». И тут я не сдержалась — как размахнусь … Он прижал руку к щеке, а я уж не могу остановиться: «Ах ты, подлец, «рабочая традиция»! Ты видел, чтобы мы с отцом получку обмывали? Или напивались?» А чуть успокоилась и говорю: «Завтра пойду в комитет комсомола, расскажу, что у вас за порядки». Он побледнел, поднялся: «Не пойдешь. Не станешь свой авторитет ронять!» Намекал, что я член завкома уже лет двенадцать. Всю ночь не спала. О разном думала. И об авторитете. Несколько лет назад те же почти слова говорили мне наши женщины. Тогда большой группе наших рабочих дали квартиры в новом районе. И так уж случилось, что ребята наши (а было им лет по двенадцать-тринадцать) связались со шпаной, стали безобразничать. То стекла во дворе побьют, то драку учинят, то двери все изрежут. И совсем не слушаются. Я и стала женщинам говорить: «Бабы, пошли в милицию! Посоветуемся!» А они мне про авторитет. Но я-то вижу: упускаем парнишек. Решилась. До милиции а она в соседнем доме почитай час шла. Но все таки пришла. Там в детской комнате очень умная женщина работала. Долго мы с ней беседовали, прикидывали, как горю помочь. Она и предложила: «Вызову вашего сына с вами вместе на беседу». Повестку мне дала, я ее сама в ящик и опустила. Сашка он всегда газеты доставал — прибежал испуганный: «Мам! Нас — в милицию!» Пошли. Очень строго с ним там поговорили. Да и меня отчитывали так, что Сашка крутился, вижу: за маму болеет. И что ж? Подействовала беседа. Спасла я парня. Вот вам и авторитет. Да, всю ночь продумала о получке. А наутро Сашка встал, говорит: «Не ходи в комитет комсомола! Обещаю — никогда не повторится!» Вот уж два года прошло,- закончила Галина Алексеевна,- а он слово держит.

Легко все получилось у К.? Легко — потому что вовремя мать забила тревогу. Легко — потому что, сама безукоризненно честная, строго могла спросить с сына. Легко — потому что призывала его к простому: следовать ее примеру.

ЧЕЛОВЕК С НАКОЛКОЙ

Командировка уже подходила к концу, а мне нужно было побывать еще у одного человека. О нем не говорилось в ходе судебного разбирательства, имя его не произносилось и в частных определениях.

Дверь мне открыл заспанный мужчина, удивленно уставился на меня, загородив собой вход, будто боясь непрошеных гостей.

— Мне нужен Геннадий Дмитриевич Никулин,- объяснила я свой визит.

— Ну, я,- ответил мужчина.

Я представилась и попросила разрешения войти. Он нехотя отсторонился. И провел меня в меленькую комнату:

— Подождите.

Явился он через несколько минут уже несколько приодетый, с зажженной папиросой в зубах.

— Простите! Но я … того … волнуюсь, без перехода добавил: — Жалко. Парня жалко.

— Кого?

— Да Женьку же. Вы небось пришли узнать о нем? А мы ведь в разводе.

— С сыном?

— Чего? А … — дошел до него вопрос, и он криво усмехнулся.

Юмор, стало быть? С женой прежней в разводе. С нее и спрос. До чего парня довела!

— Вы были привязаны к сыну, любили его, помогали?

— А как же! — закивал головой Г. Д. Никулин. Алименты платил

без исполнительного листа, с некоторой даже гордостью посмотрел на меня. Но с Надеждой было трудно договориться. Она даже детей ко мне не пускала. Ни старшую дочь, ни Женьку. Ну да все равно прибегали на работу (я на стадионе сторожу). Разговаривали.

— И вы Женю воспитывали?

— Ну, а как же! — вздернул он плечи недоуменным жестом.

Как же иначе?

— В чем же заключалось воспитание? — спросила я и невольно задержалась взглядом на его руке, где было выколото: «Нет в жизни счастья». Ваш сын не учился. Часто прогуливал.

— Вот я ему и говорил: «Женька! Ты почему не учишься!» А он отвечал: «Папка! Обязательно буду!»

— Вы встречались с сыном регулярно? Часто?

— Часто! — он задумался, прикидывая что-то в уме. Уж в месяц-то раз он обязательно приходил. Он меня очень уважал. Все мне рассказывал, как да что.

— Скажите, Геннадий Дмитриевич, а вы на первом суде были?

— Нет Думаете, это легко пережить, когда сына увидишь на скамье подсудимых? Не пошел ни в четверг, ни в пятницу.

— Я вас спрашиваю не про первый и второй день этого суда, а про первый суд,- пояснила я свой вопрос.

Никулин повернулся ко мне, от удивления даже рот у него приоткрылся:

— Какой такой первый суд? — пугаясь, произнес он.

— А вы разве не знали, что сын ваш уже судился?

Нет, он не знал этого, как, впрочем, и ничего другого, что касалось сына. Выплачивая добровольно алименты, он так же добровольно снял с себя родительские обязанности, обязанности и ответственность за воспитание гражданина.

УРОКИ ОДНОГО ДЕЛА

Они заставляют задуматься.

Нет, мы вовсе не разделяем точки зрения тех, кто, размышляя о правонарушениях несовершеннолетних, готов винить только общественность и окружающих. Не присоединимся и к их оппонентам, ратующим за максимальное ужесточение закона, применяющегося к подросткам.

Прав суд, с одной стороны строго наказавший осужденных, с другой — назвавший и тех лиц, те обстоятельства, что способствовали преступлению.

Да, это урок прежде всего матерям, подобным Никулиной. Таким, которые считают своим долгом лишь кормить и одевать своих детей. Тем, что считают фразу «И тигрица бросается на помощь своему тигренку» оправданием своего поведения и забывают, что прежде всего должны заниматься воспитанием чувств своих детей, учить их радости человеческого общения и умению жить по законам общества. Должны воспитать детей гражданами своей страны. М. Горький, воспевший Женщину-Мать, не раз обращался к этой теме. В одной из глав «Сказок об Италии», начинающейся с часто цитируемой фразы «О Матерях можно говорить бесконечно», он писал: «Гражданка и мать, она думала о сыне и родине». Гражданка и мать — эти понятия рядом, неразделимы. Так же, как тесно переплетаются заботы матери — о сыне и родине.

Детская психика — инструмент чуткий. И кто знает, когда у Никулина возникла уверенность во вседозволенности. Тогда ли, когда он находил у матери оправдание в любых шалостях, прегрешениях, дурных поступках. Тогда ли, когда он — не раз слышавший, что нецензурно браниться запрещено,- постоянно слышал от товарищей по бригаде крепкие выражения, за которые никто им и замечания не делал. Тогда ли, когда он твердо знающий, что пить на работе запрещено, был сначала свидетелем, а потом и участником попоек.

Этот ряд можно бы и продолжить. Но не будем повторяться: суд достаточно ясно сказал о недопустимости нарушений, малейших отклонений от закона.

И пусть те, кто совершил их, не умывают спокойно руки: мы, мол, тут ни при чем. Пусть не оправдываются обывательской «мудростью»: «Ну, не каждый же подросток, в присутствии которого ругаются, выпивают, становится убийцей».

… Да, не каждый подросток, слышащий брань, видящий пьянку, становится преступником. Но каждый взрослый, безответственно, легкомысленно попирающий наши нормы, установления, законы, пусть задумается, не будет ли его малейший проступок той каплей, что переполнит чашу?

Автор очерка Т. Копылова