Из зала суда репортаж журналиста

0
548

Первого «живого» судью я увидел много лет назад и запомнил его до сих пор, хотя отнюдь не занимал место на скамье подсудимых, а находился в зале, среди публики.

Попал я на процесс случайно. Это было вскоре после войны. Мой фронтовой друг Володя Новинский, сменивший военную гимнастерку на «визитку» адвоката, пригласил меня в суд, где должен был выступать. Я тогда и не думал, что стану когда-либо судебным репортером или вообще как-то буду связан с судом. Пошел из товарищеской солидарности, из любопытства да еще от нечего делать.

Кого тогда судили и за что, как шел процесс и чем кончился, я забыл начисто. Пусть извинит меня и ныне практикующий адвокат Владимир Владимирович Новинский, но я ни слова не помню даже из его речи.

А вот судья — и сейчас перед глазами, как живой. Теперь, обремененный журналистскими штампами, я бы сказал: «Председательствующий на процессе являл своим поведением образец строгости, выдержки, такта…» или что-нибудь в этом роде. Тогда я ничего подобного сформулировать, конечно, не мог. Но впечатление от фигуры судьи, от его манеры держаться было очень сильным.

Он держался властно, но ни разу не повысил голоса, не сказал ни одного резкого слова.

Может, мое воображение что-то и преувеличивает, но так я все воспринимал тогда, так все вижу и спустя почти тридцать лет. Внешность судьи ничем особенным не отличалась, но именно его манера держать себя заставила, наверное, запомнить и его облик — то был крупный черноволосый мужчина в офицерском кителе без погон.

Ничего, повторяю, не могу сказать о самом процессе. Но если говорить о его воспитательной роли, о привитии чувства уважения к суду, а через это — к закону, то само поведение судьи хоть одного, как видите, человека, а все же воспитало.

И вот в чем я еще убежден: тот судья не мог вынести неправосудный приговор. Конечно, «я убежден» — аргумент весьма и весьма сомнительный. Слабый, прямо скажем, аргумент. Мало ли что может быть — в конце концов, то же самое «роковое стечение» обстоятельств, которое лежит в основе всех детективных произведений. И все-таки есть безусловная закономерность: если судья (разумеется, при достаточной квалификации) скрупулезно соблюдает все нормы процессуального закона, если ни одного самого малейшего сомнения он не отбрасывает—никакого «детектива» не будет. То есть не будет той ошибки, которая ложится в основу литературных сюжетов. Но главное, конечно, не будет той ошибки, которая так тяжко отражается на судьбе человека. И, наконец, той ошибки, которая заставляет усомниться в Правосудии.

Потом, уже много лет спустя, когда стал я завсегдатаем судебных процессов, то видел судей, которые напоминали того, первого. Не внешностью, разумеется, нет, но серьезным, спокойным, тактичным, строгим ведением процесса.

Вот так кропотливо рассматривал дело по обвинению в халатности начальника строительного управления и трех прорабов народный судья Руслан Георгиевич Соломонов (Свердловский район Москвы). Пожалуй, по тяжести обвинений подсудимым и не грозило лишение свободы. Неважно — каждый из многочисленных эпизодов тончайшим образом взвешивался на весах Фемиды. Соломонов требовал от экспертов проверок и перепроверок их заключений, к каждому ходатайству подсудимых, адвокатов подходил со всем вниманием. Среди публики в зале я слышал реплики: «Чего копается, приговор за халатность — это ж вроде как выговор». Однако судья не имеет права руководствоваться какими-либо иными соображениями, кроме одного — установить Истину, чтобы на этой основе обеспечить Справедливость. А она состоит не в том, чтобы «мало дать». И десять лет бывает несправедливо мало. И общественного порицания может оказаться несправедливо много. Важно, чтобы за конкретную вину и соразмерно степени вины.

Но соразмерить все, взвесить все на весах разума, сердца н за* кона, чтобы не ошибиться ни на йоту,- вот искусство… Нет, прежде всего долг, гражданская, нравственная обязанность судьи. Сплав, если можно так сказать, нравственного начала и высокой квалификации.

Я делюсь своими впечатлениями о судьях и процессах всего лишь как «человек- из публики», который в судебном зале безгласен: он не имеет права задать вопрос, высказать мнение, что-то засвидетельствовать. Он только слушает — заинтересованно, ибо нельзя быть бесстрастным там, где решаются людские судьбы.

Считается, что «человек из публики» не участвует в процессе. На самом же деле участвует, и очень активно. Он воспитывается в зале суда, он рассказывает потом о виденном и слышанном десяткам знакомых, ибо это всегда всем интересно. Наконец, он, «человек из публики», судит судей. И пусть они ничего не узнают о мнении безгласного зрителя — суд над ними вершится. И далеко нам не безразлично, что это за суд. В. И. Ленин писал, что очень важно «до корня вскрыть и публично осветить все общественно-политические нити преступления и его значение, чтобы вынести из суда уроки общественной морали и практической политики». А ведь- «человек из публики» и выносит из зала суда эти уроки.

Увы, далеко не всегда правильные. Нет, я имею в виду не тот случай, когда суд вершится неправедно — тут и вопроса нет. К сожалению, и квалифицированная, добросовестная, мужественная работа судьи бывает иногда не понята. Мне приходилось в залах суда слышать такие перешептывания:

— Чего ж тут сложного? Есть обвинительное заключение, выслушаны подсудимые и свидетели, свои точки зрения изложили обвинитель и защитник. А перед судьей раскрыты кодексы, где зафиксирован перечень деяний, которые называются преступными, и указаны меры наказания. «Приложить» статью кодекса к рассмотренному проступку — вот и все.

Но вот на конференции, которая была проведена Министерством юстиции СССР совместно с Верховным Судом и Прокуратурой СССР (на ней шла речь о воспитательном значении судебного процесса), я услышал такие слова:

— От судьи требуется не только высокая квалификация, не только ориентировка в правовых нормах. От него зачастую требуется и личное мужество. Ибо не так просто бывает остаться один на один с законом, отбросить все посторонние соображения, точно, беспристрастно и гуманно применить закон к конкретному деянию конкретного лица.

Это сказал заместитель Председателя Верховного Суда СССР

Сергей Григорьевич Банников. И мне бы хотелось пояснить эту мысль.

Сергей Григорьевич привел характерный пример. Судили группу работников предприятия. Люди обвинялись в том, что расхищали краску, а сами представляли фиктивные счета — будто закупали ее «на стороне» за наличный расчет. Мотивировали свои действия тем, что заводские снабженцы не смогли обеспечить производство этими материалами. Обвинение меж тем представило суду документы ревизоров, где говорилось, что в красках завод особой нужды не испытывал.

Подсудимые и их защитники просили суд перепроверить заключение ревизоров. Ходатайство настолько элементарное, что у суда не было оснований отклонить его. И все же отклонили — и так, мол, ясна картина: если перепроверять каждый документ, то можно процесс затянуть до бесконечности. Так рассуждали судьи или как-нибудь иначе, сказать трудно. Судьи, видимо, были убеждены, что вершат правосудие, что правосудию не повредит отклонение всего-навсего одного ходатайства. В самом деле, чего бы достиг суд, если бы и установил тот факт, что завод красками не был обеспечен?

Однако отсюда и начинается цепочка: раз красок не было, их приходилось «доставать», а раз надо «доставать» — неизбежно нарушение каких-то правил; а коль скоро нарушаются правила — есть виновные. Таких виновных следственные органы и «вывели на чистую воду». Но… одно дело нарушить правила приобретения материалов, крайне необходимых производству, и совсем другое — ссылаясь на несуществующий дефицит, загребать народные денежки в свой стяжательский карман.

Всего-навсего одно ходатайство безмотивно отклонил суд, одно среди, быть может, десятков других, которые удовлетворялись. А получилось полное искажение картины событий. Сквозь малюсенькую щелку в гарантиях, которыми обставил Закон правосудие, ушла, как вода в песок, сама Истина. Вся без остатка. Ибо, как известно, истина неделима.

Да, но при чем тут «личное мужество»? Или его отсутствие? В том, что ходатайство не удовлетворили? Назовите это небрежностью, пренебрежением к праву на защиту, нарушением закона — только не отсутствием же мужества продиктовано отклонение ходатайства? Так мне могут возразить, так я себе сам возражал, когда услышал слова о мужестве судьи.

И все-таки… Перед судьей всякий раз — не в исключительных случаях, а, подчеркиваю, всякий раз — мнение авторитетов (обвинительное заключение), «затраченные средства» (предварительное следствие, возможно, содержание человека под стражей), зачастую личность, обремененная многими старыми грехами, а отсюда определенное общественное мнение; а иногда — и прямое требование общественного мнения «покарать негодяя». А судья на этом фоне должен быть беспристрастным. Он должен отвергнуть самые веские доводы, презреть кипение страстей, даже если это общественные страсти, и остановить «карающую десницу», коль скоро есть мельчайшее сомнение в том, что истина найдена. «Для судьи,— замечал Маркс,— нет другого начальника, кроме закона». Уметь подчиняться только этому «начальнику» на фоне всего перечисленного — для этого нужно и мужество.

Судья — пожалуй, единственное в своем роде должностное лицо. Он никому не подчиняется, ему никто ничего не может приказать, его ни одна инстанция не может снять с работы (кроме избирателей, чьим доверием он облечен). Приговор суда может быть отменен вышестоящим судом в установленном законом порядке, но предписать суду вынести то или иное решение не имеет права никто.

В то же время судья больше, чем кто бы то ни было, скован — скован рамками закона. Судье не дано быть «рационализатором и изобретателем» — он должен действовать в буквальном смысле «от сих и до сих». Никакое творчество, которое бы ломало устоявшиеся и зафиксированные в статьях кодексов каноны, для судьи недопустимо. Буквы закона для него незыблемы.

И все-таки работа судьи в столь сильной степени творческая, что я не поставил бы на одну доску с ней никакую другую. Ибо творчество это особого рода — в тысячах неповторимых и часто весьма драматических, трагедийных ситуаций, в обстоятельствах исключительных и сложных всегда оставаться верным закону. А значит, и своей совести.

Мы хорошо знакомы с председателем Верховного суда Азербайджанской ССР Абдуллой Гаджиевичем Ибрагимовым. Человек остроумный, любящий поэзию, знающий десятки восточных притч, ну и, разумеется, опытный юрист, Абдулла Гаджиевич говорил мне о сложности судебной деятельности примерно так:

— Перед судьей, когда он «садится в дело», всегда «терра ин-когнита» — неизвестная земля. И кодексы на столе, и обвинительное заключение логично и убедительно, и сомнений вроде никаких. Но пока все это, я бы сказал, схема, хотя и безупречная. А как законы и документы наложатся на живую жизнь — вот вопрос вопросов! Да, вроде бы в обвинительном заключении нет противоречий. А ты должен слушать дело, отчуждаясь от выводов следователя, не раздражаясь тем, что подсудимые меняют показания, что от этого нарушается логика обвинения, что свидетель по-иному освещает виденное и так далее. А это очень и очень трудно — отказываться от, казалось бы, железной цепи обвинения, коль оборвано хоть одно звено.

И в подтверждение своих мыслей рассказал А. Г. Ибрагимов мне об одном процессе.

Фабула такова. В драке, которая возникла после выпивки, был убит Рашид Э. Обвинялся в убийстве Мамедов (назовем его так). Материалы дела убедительно подтверждали его вину. И на суде, опустив глаза, подсудимый выдавил: «Признаю… полностью…»

Чего же, кажется, более? Даже защита надеялась лишь на смягчающие ответственность обстоятельства. Хотя обстоятельств таких было мало. Мамедов слыл драчуном и забиякой, уже сидел за хулиганство.

Все как будто бы было ясно. Во всяком случае, общественность уже негодовала и требовала для Мамедова самой суровой кары. И вот началось судебное следствие,..

Иногда, сидя в зале суда, я слышу шепотки:

— Зачем это? Формалистика какая-то. Где кто стоял, как кто .кого бил. Да «почему вы утверждаете, что этот тут стоял?», «Вы видели?», «А может, вы ошиблись?». И так до бесконечности.

Мамедов, как вырисовывалось, дрался с приятелем Рашида, а сам Рашид находился от него в трех-четырех метрах. Так, по крайней мере, говорили свидетели. Как же был нанесен удар? Этого никто не видел. А подсудимый признавался: «Размахивал ножом и как-то задел». Ну что ж, и это логично: в драке разве запомнишь,

— Мне стыдно смотреть в глаза людям…

На скамье подсудимых.

Чистосердечно ли. раскаяние? Бывают, похожие преступления. Но нет одинаковых людей.

как что было. Но судья три дня выяснял, как все-таки располагались участники драки. Так и эдак расставлял и переставлял. И никак не слаживался «ансамбль»: если этот стоял там, то другой не мог быть здесь, если В. занимал такое положение, то как быть с показаниями Г.? И так далее, и тому подобное.

И после всего этого, несмотря на выводы предварительного следствия, на самые отрицательные характеристики «бандита Мамедова», судья обратил внимание на одни странные показания. Свидетель Керимов был на месте драки, ему даже лицо поцарапали. А он упорно твердит: драку видел только издалека, лицо же поцарапала… кошка. Но другие утверждают: был Керимов тут же, в самой почти гуще, правда, в драке он не участвовал, случайно попал. Почему же тогда столь упорно отрицает Керимов этот факт?..

Нет нужды в подробностях рассказывать, как был оправдан Мамедов, взявший на себя вину своего зятя Керимова, и как потом на новом расследовании уличили Керимова в убийстве, совершенном не в горячке драки, а потому, что с Рашидом у пего были старые счеты. Для кино, для повести, для телеспектакля — это, скажу я, сюжет! Не о ходе следствия, не о старых счетах Керимова с Рашидом, не о проницательности следователей или, наоборот, об их ошибках. О мужестве судьи. О том, как бывает трудно противостоять «очевидному». О верности догме права, продиктованной догмой совести.

— Поверьте,— говорил А. Г. Ибрагимов.— Тут одного профессионализма недостаточно. Тут важно нравственное чувство, верность судьи своему долгу. Юристу, судье, я убежден, необходимы «правовое мышление», «правовая стойкость», «правовое мужество». Кавычки в данном случае не есть обозначение условности перечисленных категорий. И мужество, и стойкость, и строй мыслей нужны в самом прямом смысле.

Азербайджанским судьям, думаете, просто было вынести оправдательный приговор Мамедову. Нет, не просто. Рушилось обвинение, вскрывались ошибки следствия, кто-то должен отвечать за то, что невиновный находился под стражей. Иногда можно услышать: на судью оказывают давление… От давления невозможно избавить судью. Это давление обстоятельств дела, зафиксированных в обвинительном заключении; это сам факт преступления; это кипение общественных страстей; это публикации в газете; это глаза близких жертвы преступления.

Не так-то просто в этих обстоятельствах сказать: тот человек, о котором все думали как об убийце, не виновен, Тут нужно и мужество…

Мы живем в мире правил, но одновременно и в мире исключений. Иные из них благодетельны, без них бы остановилась сама жизнь. В нашем житейском обиходе, увы, мы часто хотим исключений далеко не столь благодетельных, исключений для себя лично. Но когда речь идет о правосудии, о миссии судьи, о повседневной работе судьи — эта всеобщая закономерность не действует. Тут из нее сделано изъятие. В порядке исключения нельзя поступиться законом. Сам закон дает судьям «свободу рук», скажем, при назначении наказания: суд может назначить условное наказание ниже того, которое указано в законе, дело может быть прекращено за малозначительностью преступления и так далее. Но судья не имеет

права признать человека невиновным лишь потому, что он хорошо характеризуется или вызывает симпатии. И уж, конечно, нельзя обвинить человека, усилить ему наказание в «назидание другим», с «воспитательными» целями или по каким-либо другим самым благим мотивам. «Применению подлежит закон, а не мотивы закона, не намерения-законодателя»,— подчеркивал В. И. Ленин.

Мы все время, говоря о судье, имеем в виду одного лишь из судей — председательствующего. Но из зала-то суда мы смотрим на три фигуры, сидящие за судейскими столами. По советскому закону любое судебное дело, слушается ли оно в районном народном суде или в Верховном Суде Союза ССР, решается тремя судьями, из коих двое, как правило, не юристы — народные заседатели: рабочие, колхозники, педагоги, инженеры, деятели науки и искусства — те, кого мы сами выбираем на своих собраниях открытым голосованием (в областные и вышестоящие суды народные заседатели избираются соответственно Советом депутатов трудящихся или Верховным Советом).

«Чего греха таить — бывает, народные заседатели ведут себя довольно пассивно.

Но это — исключение. К счастью, значительно больше других примеров.

Ленинский районный народный суд Львова рассматривал дело по обвинению группы расхитителей. Вина подсудимых была бесспорно доказана, и суд вынес приговор. Однако народный заседатель не согласился с точкой зрения двух других судей. В таких случаях юристы говорят, что один из судей остался при особом мнении. Он изложил свое мнение в письменном виде, и оно было приобщено к делу. Народного заседателя смутило то обстоятельство, что мера наказания (три года лишения свободы) одному из подсудимых— Ш.— чрезмерна. Хотя Ш. и участвовал в преступной группе, но участие сто было менее активным. Кроме того, Ш.— фронтовик, активный участник колхозного строительства, положительно характеризовался по работе, его не раз награждали грамотами. Всех этих смягчающих ответственность обстоятельств суд, по мнению народного заседателя, не учел. Человек большого жизненного опыта, инженер по специальности, народный заседатель, руководствуясь своим правосознанием, учитывая личность подсудимого, последовательно и принципиально отстаивал свое мнение. Судебная коллегия по уголовным делам областного суда приговор в отношении Ш. оставила без изменения. Однако заместитель председателя Верховного суда УССР принес протест. Коллегия по уголовным делам Верховного суда УССР рассмотрела дело в порядке надзора.

Приняв во внимание особое мнение народного заседателя, учитывая личность осужденного, постановила считать меру наказания условной, то есть не лишать свободы.

Как видите, активной и действенной оказалась позиция народного заседателя. Он использовал все свои права, отстаивая свою точку зрения. И отстоял. Ибо права, предоставленные народному заседателю законом, велики. Никто, никакой административный орган не вправе лишить их полномочий. Они судят, руководствуясь своим правосознанием. Их решение может быть отменено лишь в установленном законом порядке вышестоящим судом. Подчеркиваю — их, народных заседателей, решение. Ибо, если например, судья будет настаивать на одном решении, а народные заседатели, допустим, исходя из своего жизненного опыта, принципов гуманности, облика подсудимого, настоят па другом, то приговор будет их: простое голосование — два против одного.

Но, между прочим, эти большие права нс всегда удается полностью осознать, а иногда человек, далекий в повседневной жизни от суда, просто чурается этих своих прав: а вдруг я выскажусь не так, все же суд идет, не что-нибудь?

И это можно попять. Мне самому выпала честь быть избранным народным заседателем Фрунзенского районного народного суда Москвы. К тому времени я был хорошо знаком с судебным залом, знал более или менее основы права, много писал о суде и судьях. И все же, когда мы в первый раз вышли и зал встал, я ощутил некий холодок. Самому судить — шутка ли!

Я сейчас не хочу писать о проблемах судебного ритуала вообще — это тема особого разговора. Но было бы, на мой взгляд, очень полезным торжественно «вводить в должность» народного заседателя. Семинары, университеты, инструктажи — все это очень хорошо и полезно. Но это все слишком, так сказать, учебно. Л вот если народного заседателя перед его двухнедельной миссией в суде в соответствующей обстановке, ну, наставить, что ли, напомнить о его необычных гражданских обязанностях, дать нравственное напутствие— это было бы чрезвычайно полезно…

Вообще чаще всего мне приходилось смотреть на судей из зала — этим и навеяны мысли, высказанные здесь. Но когда в качестве народного заседателя я занимал место за судейским столом, то, естественно, смотрел в зал. Понятно, что, когда сам толкаешься среди публики, впечатлений можно получить больше: тут и характеристики участников процесса, и предположения об исходе дела, и суждения о степени вины и достоверности доказательств. Часто суждения бывают превратными, порой неграмотными, но они всегда любопытны.

Когда же сам сидишь за судейским столом, то лишь догадываешься о суждениях публики — иногда по бурному реагированию, иногда по едва заметным признакам. Но все же так или иначе улавливаешь их. И задаешь себе вопрос: а понятны ли наши действия, наши решения? Прошел ли процесс так, чтобы люди смогли извлечь из него «уроки общественной морали и практической политики»?

Помню, мы слушали «трудовое дело»: иск о восстановлении на работе. Подал иск человек, который был не в ладах с трудовой дисциплиной, выпивал, грубил начальству, потерял уважение коллектива. Но в ходе разбирательства дела выяснилось, что уволили его с грубым нарушением трудового законодательства, руководствуясь не столько правом, сколько раздражением. Истец в свой свободный день пришел в учреждение выпивши, кому-то из начальства нагрубил, его тут же уволили за… прогул.

Что делать? Как поступить? Конечно, никакого прогула не было, ибо в тот день истец имел отгул. Но человек он скандальный, грубый, всем в коллективе надоел, выпивает, нарушает дисциплину. Симпатий он у нас не вызывал. Возможно, кое-кто из читателей скажет (как говорили потом присутствовавшие в зале):

— А что с этим лодырем церемониться? Пьет, нарушает дисциплину, а с ним цацкаются.

Да, с лодырем и пьяницей церемониться не следует. А вот с законом нельзя не «церемониться», нельзя с законом обращаться вольно, подгонять его под собственные симпатии или антипатии. Мы, судьи, обязаны были судить по закону, исходя из фактов. Факты же были таковы, что уволили человека за прогул, которого не было. И мы с полной ответственностью удовлетворили иск, директора же обязали оплатить из своего кармана вынужденный прогул. Мы не защищали лодыря. Мы защищали закон, который гарантирует трудовые права советского человека, защищает его от административного произвола.

Но нелегко, очень нелегко бывает так решать. Люди разные и преступления совершают в силу разных обстоятельств. Я был народным заседателем в процессе по делу группы валютчиков. Мне был очень симпатичен молодой парень, которого втянули в преступную деятельность. В суде он вел себя честно, откровенно все рассказал — словом, помог правосудию. И хотя мы ему назначили минимальное по данной статье наказание, ему предстояло отправиться в колонию (он участвовал во многих валютных махинациях).

Мне было искренне жаль этого парня, который польстился на легкий «заработок».

А вскоре был другой процесс. Подсудимый обвинялся «всего-навсего» в том, что обсчитал трех граждан на 2 рубля 43 копейки. Некоторые, кстати, полагают, что за такую чепуху и судить-то не стоит. Но вот мы разбираем дело. Покупатели жаловались на этого продавца — он торговал виноградом около Белорусского вокзала. Сотрудники милиции и представители общественности решили произвести контрольные закупки. Один гражданин брал три килограмма винограда (по рублю), другой — четыре, третий — пять. Первому жулик недовесил 400 граммов, второму— 1230 граммов, третьему— 800 граммов. Вот ведь как оборачиваются 2 рубля 43 копейки. Откровенно говоря, какую-то гадливость вызывал у меня человек, который вытягивал пятаки из наших карманов, воровал, может быть, у детей. И присутствующие возмущались: «Руки бы пооторвать!». Но опять наше возмущение корректировалось законом: нельзя «дать больше» лишь потому, что подсудимый антипатичен.

В нашей общей работе по воспитанию советского человека, гражданина социалистического государства очень и очень важно привить людям уважение к нормам советского права. И в ряду многих аспектов этой сложной и большой работы воспитание чувства уважения к суду занимает, на мой взгляд, исключительное место. Ведь только суду, и никому другому, предоставлено законом право объявить человека виновным в преступлении, существенно ограничить в качестве наказания его гражданские права. Только через суд в ряде случаев гражданин обеспечивает защиту своих законных интересов, имущественных и других прав.

Суд по своему существу — учреждение, так сказать, негативное. Там не ордена и медали раздают. Там жизнь предстает с изнанки, но это — наша жизнь. Порой — издержки нашего бытия. И очень важно, чтобы суд функционировал так, чтобы всегда во всех наисложнейших жизненных конфликтах торжествовала Справедливость. Чтобы престиж суда был всегда высок и непоколебим.

Это зависит и от самих судей, в том числе от народных заседателей. И от тех, кто сидит в зале суда. И от тех, кто выбирает судей. И от тех, кто прославляет или критикует суд. От нас всех, граждан своего государства.

 

Автор Ю. ФЕОФАНОВ