Белые перчатки. ОЧЕРК конфликтах учителей и учеников в далеком СССР

0
204

Случай, о котором пойдет речь, настолько необычен, настолько невероятен в нашей жизни, что поначалу в него трудно поверить, трудно допустить, что он вообще возможен. И лишь когда познакомишься с делом, с уголовным делом, с многочисленными показаниями, свидетельствами, документами, с протоколом судебного заседания, полностью подтвердившего результаты предварительного следствия, начинаешь понимать, что все произошло на самом деле.

Все началось в общем-то с довольно обычных вещей: поссорились на перемене ученица десятого класса Надя Черноок и ученик того же класса Володя Высевко. Произошло это невыдающееся событие в городе Минске в десятой средней школе. Надя, как ответственная за порядок в классе, предложила Володе, как дежурному в тот день, вытереть доску. Володя отказался. Может быть, потому, что указание исходило от Нади, а может, еще по какой причине — не важно. Важно то, что он не только отказался выполнить свои обязанности, но и произнес обидное слово. Надя Черноок оказалась девушкой гордой, и она справедливо решила, что лучшим ответом будет пощечина.

Дело дошло до директора школы. Уже по этому одному можно догадаться, что происшествие было большой редкостью в школе. Выяснить причину ссоры поручили учителю математики Геннадию Зиновьевичу Энгельсону. Это щекотливое поручение именно ему было дано не случайно, не потому, что под руку подвернулся. Дело в том, что Геннадий Зиновьевич пользовался в школе достаточно большим авторитетом. Многие считали его отличным преподавателем, который знает свой предмет, умеет подать его. Такой репутации способствовали и свободная, раскованная манера поведения, заметная внешность, несколько спортивных разрядов в прошлом. Правда, коллег порой коробило постоянное стремление Геннадия Зиновьевича как можно выигрышнее «подать» и самого себя, и свои успехи, но это прощалось, поскольку вроде бы прямого отношения к делу не имело.

Обладал Геннадий Зиновьевич еще одним качеством — умением поговорить с людьми, с учениками, в том числе и с нарушителями школьной дисциплины. Это умение было замечено, и ему нередко приводилось разбираться во всевозможных конфликтах, возникающих из-за невыполнения домашних заданий, нетактичного поведения, курения в туалетах, посторонних разговоров на уроке и так далее. Энгельсон охотно выяснял обстоятельства; проводил мини следствия даже в тех классах, к которым не имел никакого отношения ни как преподаватель, ни как классный руководитель. Иногда, правда, трудновато было принять правильное решение, не зная учеников, взаимоотношений в классе, но Геннадия Зиновьевича это обстоятельство не смущало, и подобными спецпоручениями он занимался, как уже говорилось, в охотку.

Так было и на этот раз. Хотя и Надю, и Володю он почти не знал, тем не менее быстро установил, что виноват все-таки Володя. Тому было предложено извиниться, что он и сделал перед всем классом. Надя его простила. Конечно, не исключено, что где-то в глубине души у нее осталась обида, но она проявила великодушие и в присутствии одноклассников сказала, что прощает обидчика.

Казалось бы, конфликт исчерпан. Но Геннадий Зиновьевич решил, что кашу маслом не испортишь, и велел Володе пригласить в школу родителей. Володя сказал «ладно», но родителей в школу не пригласил. И вообще ничего не сказал им о неприятности — отношения в их семье были далеко не идеальными, и раздражать родителей школьными неурядицами ему попросту не хотелось. Он, как и прежде, ходил на занятия, встречался с друзьями. Если что и изменилось в его поведении, так это то, что он стал избегать Геннадия Зиновьевича — тот не забывал напоминать ему о том, что родителей все-таки придется привести. Причем напоминал все более жестко и настойчиво. Начинала постепенно складываться странная ситуация — для обоих, Высевко и Энгельсона, вопрос «придут ли родители?» приобрел особый характер. Ученик говорил, что родителей приводить уже ни к чему, а учитель настаивал — они должны прийти хотя бы потому, что он этого требует.

Прошла неделя.

И наступил день, которым потом будут датированы первые из документов, составляющих объемистый том уголовного дела. Документы позволяют буквально по минутам воспроизвести всю картину происшествия.

Итак, закончились занятия в спортивном зале у учащихся десятого класса «Д». Учительница физвоспитания Нина Николаевна Гончарик делала последние записи в журнале, поторапливала замешкавшихся. Последними раздевалку покинули Володя Высевко, Олег Галиновский, Олег Зеневич, Евгений Анищенко. Из спортивного зала на лестничную площадку они вышли почти одновременно. Следующий урок был на втором этаже, и они начали подниматься по лестнице. Олег Галиновский был уже на середине лестничного пролета, когда Высевко поднялся только на третью ступеньку, остальные подходили к лестнице. В этот момент из вестибюля на площадку вышел Геннадий Зиновьевич. Он окликнул Высевко и спросил у него, когда же придут родители. Уточним: учитель стоит на площадке, ученик — на несколько ступенек выше. Учителю это кажется оскорбительным — он вынужден разговаривать с учеником, глядя на него снизу вверх. Следует очередной наказ привести родителей.

—           Ладно,— отвечает Высевко.

Ответ кажется учителю недостаточно учтивым. Его фраза:

—           Как ты стоишь передо мной?!—И тут же удар в плечо, от которого Высевко скатывается на площадку.

Он удерживается на ногах. Выпрямляется. Поворачивается к Энгельсону, готовый продолжить разговор. Но Геннадий Зиновьевич с силой бьет Высевко в лицо. Тот отлетает на два метра, ударяется головой о дверь, ведущую в вестибюль, и падает на цементный пол. Подняться Высевко не может. Изо рта показывается кровь, начинаются конвульсии.

—           Ладно, хватит притворяться, вставай! — говорит Геннадий Зиновьевич и небрежно, одной рукой поднимает Высевко. Но не удерживает, и тот снова падает с метровой высоты, ударяясь головой о цементный пол. После этого Геннадий Зиновьевич уже двумя руками подхватывает Володю, через вестибюль тащит в медпункт и… запирает за собой дверь.

Все произошло в течение минуты. На площадке и на лестнице стоят пораженные Олег Галиновский, Олег Зеневич и Евгений Анищенко. Учительница Нина Николаевна Гончарик выходила из спортивного зала как раз в тот момент, когда Энгельсон размахнулся для удара. Она инстинктивно отшатнулась и прикрыла дверь, но тут же снова распахнула ее — Высевко уже лежал на полу. Энгельсон стоял над ним. Ребята — чуть в сторонке.

Пока Энгельсон тщетно пытается привести парня в чувство, пока он машет перед лицом Высевко носовым платочком, зададимся вопросом: что должен делать учитель, который вдруг обнаруживает, что его действия, допустим, самые невинные действия, вдруг привели к столь трагическим результатам? Что должен делать учитель, который любит детей, школу, работу, для которого эта работа—главное в жизни?

Можно быть уверенным — каждый ответит: учитель должен прежде всего вызвать врача. Это очевидно. Но все действия Энгельсона в те минуты слишком уж напоминают действия человека, спешно заметающего следы.

Вот он затащил Высевко в медпункт и запер дверь, чтобы попытаться привести его в чувство. Это ему не удается. Когда через некоторое время в медпункт все-таки заходят завуч и медсестра, которым ребята уже рассказали о случившемся, они тут же решают вызвать «скорую помощь». Энгельсон возражает. Он надеется, что Высевко через несколько минут придет в себя и все обойдется. Он тянет время, не думая о том, что, может быть, в эти минуты решается вопрос жизни и смерти подростка.

Кто-то тем временем затирает кровь на полу, ребята растерянно толкутся в вестибюле, не зная, что предпринять, Геннадий Зиновьевич безуспешно хлопочет над Высевко. Наконец завуч Ольга Андреевна Дудникова вызывает «скорую помощь». Приезжает «скорая». Высевко осторожно укладывают на носилки и выносят к машине.

Возникает вполне естественный вопрос: кому сопровождать пострадавшего? Директор болеет, завуч полагает, что она должна быть в школе, учителя на уроках. Остается Энгельсон. Ему она и предлагает отвезти Высевко в больницу. Он свободен. Он знает, что произошло. Он учитель. Совершенно естественно сопровождать Высевко в больницу следует ему. Но Геннадий Зиновьевич категорически отказывается. Поехал Анищенко. Ученик, товарищ по классу, свидетель происшествия. И в больнице, не мудрствуя лукаво, подробно рассказал, как, при каких обстоятельствах получил черепно-мозговую травму доставленный больной. Его показания вскоре оказались в милиции, а затем и в прокуратуре. Так было возбуждено уголовное дело по обвинению Геннадия Зиновьевича Энгельсона в умышленном нанесении телесных повреждений ученику десятой средней школы Владимиру Высевко. Как установила экспертиза, травма относилась к категории тяжких — перелом костей свода черепа, сотрясение мозга, кровоизлияние. Не забыли эксперты упомянуть и ссадину на внутренней стороне щеки — след от удара рукой.

Почти неделю Высевко не приходил в себя, не узнавал никого из ребят, посещавших его, и до сих пор не помнит, что с ним произошло. Он помнит только до того момента, когда кончились занятия в спортивном зале. И долго не мог понять, почему оказался в больнице.

Итак, Высевко увезли, Энгельсон остается в школе. Ему необходимо было остаться. Первым делом — к учительнице физвоспитания.

— Нина Николаевна,— говорит он,— вы были в зале и ничего не видели, да?

Она растерянно кивает, не поняв сразу сути вопроса.

Потом Геннадий Зиновьевич вспомнил, что в момент происшествия через вестибюль пробегала другая учительница — Пуховская. Он вызывает ее прямо с урока.

— Вы что-нибудь видели? Ну, как все произошло там, на площадке?

— Нет… Я была в вестибюле… И видела только, как упал Высевко.

Оставался пустяк—потолковать с ребятами, невольными свидетелями его «разговора» с Высевко. С учениками Геннадий Зиновьевич говорить умел и не сомневался в том, что ему удастся убедить их дать нужные показания. События поторапливали его. На три часа следующего дня было назначено заседание месткома, на который были приглашены Галиновский, Анищенко и Зеневич. В нарушение всех школьных правил, писаных и неписаных, Геннадий Зиновьевич вызывает их с урока и приглашает в свою лаборантскую, известную в школе под названием «каморка Энгельсона».

Галиновский. Он у нас ничего не преподавал и долго рассказывал, какой он хороший учитель, как все его ценят, рассказал, что вся школа держится на нем, как он беспокоятся не столько о себе, сколько о престиже школы. Он сказал, что мы здорово подведем и школу, и своих товарищей, и директора, если скажем, что видели, как он ударил Высевко.

Зеневич. Он предложил нам сказать, что мы ничего не видели, настаивал на том, что Высевко сам упал с лестницы. Мол, если мы скажем, что нам показалось, что сомневаемся, то этого будет вполне достаточно.

Анищенко. Когда мы отказались принять его требования, он закрыл нас в лаборантской на несколько часов, чтобы мы посовещались и подумали над его словами.

Ребята подумали над словами Геннадия Зиновьевича и вести дальнейшие переговоры отказались. Энгельсон предложил им перед самым заседанием месткома встретиться в соседнем парке, надеясь использовать последнюю возможность склонить учеников к лжесвидетельству. Ребята в парк не явились. Они отправились на местком и подробно рассказали обо всем, что видели в тот день. Там же, на месткоме, Энгельсон впервые публично изложил свою версию. Суть происшедшего в изложении Геннадия Зиновьевича заключалась в том, что он схватил Высевко за руку и дернул вниз, когда тот обгонял его. Высевко потерял равновесие и рухнул на площадку. Но через некоторое время в кабинете следователя он уже скажет, что за руку Высевко не дергал, а только слегка коснулся его одежды. На суде же Геннадий Зиновьевич вообще заявит, что он вовсе не касался парня, что только окликнул его, а тот возьми и упади.

Маленькая деталь. Размер лестничной площадки — примерно четыре на четыре метра. Спрашивается: как нужно опрокинуться с третьей ступеньки, чтобы, пролетев над площадкой, удариться головой в дверь? И следователь, и суд пришли к заключению, что так поскользнуться пострадавший не мог.

Об этой версии, возможно, и говорить не стоило бы, но дело в том, что, держась за нее до последнего дня суда, Геннадий Зиновьевич, не задумываясь, обвинял в сговоре, лжесвидетельстве, непорядочности людей, с которыми не один год проработал бок о бок, которые были искренне расположены к нему, уважали его.

Вот здесь мы подошли еще к одной проблеме, из-за которой тоже стоит рассказать всю историю. Надо признать, что ни одна профессия, какой бы уважаемой она ни была, как бы ни ценилась в народе, еще не предохраняет человека от хулиганских выходок, аморального поведения, ошибок и злоупотреблений, если его духовная культура низка, если его внутренний мир узок и куц, а поступками и словами руководит чувство превосходства над «обыкновенными смертными», простоватыми и неуклюжими. Здесь, судя по всему, мы столкнулись именно с таким случаем.

Вот мнения его коллег…

О. Р. Пушкаревич. Энгельсон считался у нас неплохим учителем, но многих коробило его стремление всегда и везде подчеркнуть свое превосходство. Ему говорили об этом, но результатов мы не замечали.

И. И. Беликова. Он всегда старался быть на виду, ставил себя выше всех.

В. А. Капустинская. Энгельсон постоянно подчеркивал свое превосходство. И, даже рассказывая об опыте работы, давал понять, что только у него все так хорошо может получаться. Одни старались этого не замечать, другие относились иронически, а были и такие, которых это уязвляло.

А вот личные впечатления. Наш разговор с Геннадием Зиновьевичем начался несколько необычно.

—           А вы знаете,— спросил он,— что меня награждали за работу в школе?

—           Да, знаю.

—           А вы знаете, что я изобрел новую конструкцию классной доски и у меня есть авторское свидетельство?

—           Знаю.

—           А о том, что я представлялся еще на одну награду и не получил ее совершенно случайно?

—           Да, я слышал об этом.

—           А вы знаете, кто моя теща?

На все это можно было бы не обратить внимания, в конце концов нет ничего страшного в том, что человек рассказывает о своих успехах, гордится своими родственниками. Одни это делать стесняются, не находят нужным, другие — наоборот. Но в словах Геннадия Зиновьевича вдруг почувствовалось, может быть неосознанное, желание заявить о праве на особое отношение к себе, о том, что все это позволяет ему надеяться на некую благосклонность со стороны правосудия.

Более того, чем тщательнее знакомишься с делом, чем больше разговариваешь с людьми, знавшими Геннадия Зиновьевича, тем больше появляется оснований сделать предположение: происшествие на лестничной площадке — не случайность в полном смысле этого слова.

В деле, среди показаний Энгельсона есть очень настораживающая фраза: «Ученики в основном меня боялись… У меня были свои правила воспитания. Что же это за правила такие? Во время нашей довольно продолжительной беседы Геннадий Зиновьевич пояснил свою мысль.

—           Прежде всего,— сказал он,— у ученика должен быть страх перед учителем. Потом этот страх переходит в уважение. И уже на следующем этапе начинается перевоспитание, перековка.

Вот такие дела. Учитель математики средней школы города Минска изобрел новую систему воспитания. Впрочем, сказать, что он ее изобрел, будет, наверно, не совсем точно. Система эта придумана давно, давно осмеяна и запрещена как вредная, как система, подавляющая личность, как система, создающая лживые, трусливые, угодливые характеры. Правда, она несколько облегчает работу учителя, поскольку раздавленные страхом ученики не дерзят, не озоруют, чинно стоят вдоль стен коридора на переменке, чинно заходят в класс после звонка…

А может, оговорился человек? Может, неточно сформулировал свою мысль, сказал не совсем то, что думал? Чего не бывает… Но нет, оказывается, все правильно. Судя по некоторым документам, Геннадий Зиновьевич начал внедрять свою систему в самом начале педагогической деятельности. В деле подшита копия приказа, в котором Энгельсону выносится строгий выговор с занесением в личное дело за избиение ученика. Тогда тоже мальчишка после удара, пролетев несколько метров, распахнул своим телом дверь и вывалился в коридор. А как же система выглядит сейчас, в наши дни?

В школе рассказывают такую историю. Постоянные номера школьных концертов — несколько коротких интермедий. Однажды была поставлена интермедия примерно такого содержания.

Сидит на сцене за партой ученик, склонившись над тетрадью. Входит учитель.

—           Убрать Квазимодо! — кричит он. И подскочив к ученику, упирается коленкой в его лопатки, начинает выправлять осанку.

—           Энгельсом! — радуются в зале, узнавая знакомые повадки.

Разумеется, интермедия — это всего лишь интермедия, где

допустимы преувеличения, гротеск. Но возникновение самой темы сценки, ее восприятие говорят о многом.

Известен в школе еще один педагогический прием Геннадия Зиновьевича. Когда вызванный к доске ученик не может ответить урок, то не исключено, учитель предложит ему спеть что-либо на потеху всему классу. А в заключение представления ставит много-страдальцу тройку.

Тут уж ничего не скажешь — необычно. Раскованно. Кое-кому нравится. В классе оживление, смешки, реплики. Некоторые смотрят на учителя чуть ли не с восторгом. Это же надо — такое отмочить! Но опять возникает настороженность. Да, привнесение в преподавание математики эстрадных приемов — новое слово, возможно, этот метод что-то дает, во всяком случае ученики не скучают. Но отыскать здесь уважение к ученику, предмету, согласитесь, трудно. Трудно разглядеть в этом нововведении искреннюю заботу об успеваемости. Вот пренебрежение есть. И доля жестокости тоже есть — ведь над парнем смеется весь класс. Когда он оправится от этого удара, какие методы изберет, чтобы вновь завоевать уважение одноклассников, одноклассниц? А может быть, и пытаться не будет? Замкнется, уйдет в себя…

Надо отдать Геннадию Зиновьевичу должное — как натура энергичная, на достигнутом он не останавливается. В классе, где он был руководителем, у него появляется помощник — самый крупный, самый сильный ученик Валерий Савицкий. В учении он не блистал, последние два года его переводили в следующие классы условно. Энгельсон понимал, что он будет послушным и исполнительным. И вот время от времени на пару с помощником Геннадий Зиновьевич приглашал к себе в лаборантскую очередного нарушителя, закрывал дверь на ключ и… Здесь, наверно, лучше всего будет точно воспроизвести фразу из уголовного дела: «Энгельсон надевал длинные белые перчатки и демонстрировал готовность к избиению». Нет, нет, до избиения дело не доходило. Но надо учесть, что мальчишки тоже, очевидно, видели фильмы, где люди в белых перчатках «демонстрировали готовность к избиению». Были слезы, покаяния, заверения больше не бегать по коридору, не опаздывать, не отвлекаться на уроках. Это был показатель того, что ребята «созрели» для следующей стадии — им предлагалось писать расписку такого примерно содержания: «В случае повторения нарушения я допускаю применение ко мне любых мер физического воздействия». Были варианты — «допускаю применение ко мне антипедагогических мер воздействия». Поскольку расписки оставались у Энгельсона, они, естественно, «не сохранились». Но все прошедшие через каморку помнят их наизусть.

Вопрос следователя Виктору Тоболичу. Как вы понимали слова об антипедагогических мерах воздействия?

Ответ. Я понимал, что меня изобьют.

Давайте отвлечемся на минуту, чтобы вспомнить вашего школьного учителя, классного руководителя, с которым вы расстались пять или двадцать пять лет назад. Допустим, он пригласил вас к себе в кабинет, запер дверь и стал бы надевать белые перчатки, показывая пресловутую готовность «по Энгельсону». Ваша реакция? Уверен — здесь можно удивиться, рассмеяться, выразить, так сказать, недоумение… Но плач, слезы, просьбы и мольбы… Какая же должна быть среди учеников репутация у Геннадия Зиновьевича, чтобы эту очередную его интермедию с белыми перчатками из серии «черного юмора» воспринимать всерьез!

Показания Валерия Савицкого. Я являюсь личным помощником Энгельсона. Он действительно берет расписки у ребят. Брал, например, у Панасенко, Тренина, Нечаева, Парфеновича… Совместно со мной он заводил этих учеников в каморку, там у него были белые перчатки, которые он надевал, и угрожал избиением. Говорил: врежу, если будете баловаться. Говорил, что Тоболича бить не стоит, потому что он маленький и может «подохнуть», а вот Нечаева — надо бы…

 

Показания Александра Нечаева. Он надел белые перчатки и сказал, что Тоболича бить не будет, потому что тот сразу подохнет, а вот мне он подкинет… Он говорил, что после первого удара я потеряю сознание, потом он меня откачает и нанесет второй удар…

Следует только добавить, что далеко не всегда дело ограничивалось «демонстрацией силы». Многочисленные показания свидетелей и потерпевших не оставляют на этот счет никаких неясностей. Свою постоянную готовность к избиению Геннадий Зиновьевич не один раз доказывал и на уроках, и в коридоре, и в школьном туалете. Постепенно давать волю рукам становилось все легче, проще, это переставало быть событием для него самого, становилось будничным.

Так было ли происшествие на лестничной площадке случайным, необъяснимым, неуправляемым срывом Геннадия Зиновьевича? Конечно, Энгельсон не мог предполагать, к какому результату приведет его удар, не мог желать этого результата. Но в то же время надо признать, что случившееся вполне закономерно. Конечно, Высевко мог и устоять на ногах, мог отделаться синяками и ссадинами, однако на этот раз случилось худшее. Но худшее могло случиться и в следующий раз, и в прошлый раз. Например, когда он, войдя в туалет на переменке, крикнул: «Руки вверх!» и, увидев в пальцах у ученика дымящуюся сигарету, не раздумывая, ткнул его кулаком под дых так, что тот некоторое время не мог разогнуться.

Учитель на скамье подсудимых — сама фраза звучит неестественно, дико. Состоявшийся недавно в Минске суд признал Энгельсона виновным по всем пунктам обвинения и вынес свой приговор. А что же сам Геннадий Зиновьевич, как он оценивает все случившееся, как он ведет себя в этой непривычной для себя роли обвиняемого, подсудимого, осужденного? Закусил удила. Наверно, эти слова лучше всего передают смысл всех его многочисленных заявлений, протестов, жалоб, его логику, содержание ответов следователю, прокурору, судье.

Да, отрицать очевидное, подтвержденное едва ли не десятками свидетелей, обвинять всех в сговоре, в непорядочности — тоже способ защиты, но уж больно несимпатичный какой-то… Все-таки и на скамье подсудимых можно вести себя более пристойно.

—           Уж если вы свою вину отрицаете, то чем в таком случае можно объяснить показания свидетелей? — спрашиваю Энгельсона.

—           Они сговорились.

—           Зачем? Почему?

—           Хотел бы я знать, почему… Ведь эти ребята, между нами говоря, люди довольно невысокого пошиба… Высевко и не мог дружить с настоящими товарищами. Хулиганье, двоечники, выпивают…

—           Позвольте! Но характеристики из школы! Они все прекрасно учатся, Галиновский — староста класса. Они болеют за честь школы, занимаются спортом, Анищенко увлекается музыкой, театром, все начитанны…

—           Сговорились, чтобы оклеветать меня.

—           Но они вас не знают! Вы у них ничего никогда не преподавали!

—           Это и меня удивляет.

—           Хорошо, когда же они сговорились? Через несколько минут все знала завуч, она вызвала «скорую помощь». Анищенко дал показания в больнице, Галиновский и Зеневич в тот же день все рассказали дома. Показания совпадают в мельчайших деталях. Сколько же это нужно сговариваться, чтобы продумать все событие? Ведь не могли же они знать заранее, что у них будет столь неожиданная встреча с вами на лестнице. И учительница Гончарик подтверждает показания ребят.

—           Она лжет. Она ничего не видела.

—           А директор?

—           У нас с ней давно нелады. Она подключилась в общую кампанию, чтобы свести со мной счеты. Вот завуч Дудникова выступила в мою защиту, и ее тут же выкинули со школы.

—           Ничего подобного, Геннадий Зиновьевич. Завуч Дудникова подала заявление об уходе по собственному желанию на следующий день после случившегося. Вы слышите? На следующий же день, когда еще не было заведено дело, когда и надобности не было защищать вас, она, чтобы уйти от ответственности за этот случай, подала заявление. Директор уговаривала ее остаться. А Дудникова это поняла по-своему — ее, мол, оставляют для того, чтобы было на кого свалить вину.

—           Нет, ее выкинули, когда она вступилась за меня. Так же как выбросили со школы лучшего учителя физики Эдуарда Яковлевича Крупника. Его тоже удалили за принципиальность и порядочность.

Несколько слов о принципиальности и порядочности «лучшего учителя физики»» Эдуарда Яковлевича Крупника. Узнав о том, что ребята дали показания против его друга Энгельсона, как он его неизменно называет, Крупник решает помочь коллеге. Эта затея не кажется ему слишком сложной, поскольку ребят он знает, преподает им физику. Задержав под благовидным предлогом старосту класса Олега Галиновского, он говорит ему следующее:

— Вот что, Олег, тебе и твоим товарищам необходимо отказаться от своих показаний. Иначе я не смогу относиться к вам хорошо. Другими словами, я сделаю все, чтобы вы не получили аттестатов. Если же вы откажетесь от показаний или измените их, я помогу вам и с отметками, и с поступлением в вуз. Подумайте.

Ребята подумали-подумали и в целях самозащиты на очередную беседу с Крупником взяли магнитофон. И записали откровения Эдуарда Яковлевича, его рассуждения о жизни, о ценностях, о принципах, которыми он руководствуется. И сочный голос Эдуарда Яковлевича со всеми эмоциональными и смысловыми оттенками прозвучал в зале суда. Давайте послушаем его, такие откровения услышишь не каждый день…

Крупник. Это скорее несчастный случай. Подумай, ведь речь идет о лучшем преподавателе города. Школа сколько потеряет! Подумай о престиже школы!

Галиновский. А если мы скажем правду?

Крупник. Я не знаю правды. Я знаю то, что мне сказал Геннадий Зиновьевич.

Галиновский. Но это же ложь на всю жизнь! Это же на всю жизнь! Как Высевко будет смотреть на нас? Как мы будем смотреть ребятам в глаза?

Крупник. Да брось ты, «на всю жизнь»… Как будто ты всегда был кристально честен!

Галиновский. Но это — большой случай.

Крупник. Да ну! Какой случай! Рядовой, обычный рядовой случай — и все! Любой поймет ваши добрые побуждения… Иногда бывает — ложь переходит в добро… Если ты изменишь показания, школу спасешь. Потому что если он уйдет, то и я уйду.

Галиновский. Недавно с нами Тамара Трофимовна говорила о правде, лжи…

Крупник. Не будем детские речи повторять! Если ты все сделаешь по-хорошему, я помогу тебе подготовиться в вуз, и все, что от меня зависит, я тебе сделаю положительно. И оценку повышу в аттестате. А если нет, я сделаю так, как сказал.

Надо признать, что ребята с честью устояли перед этим беспардонным шантажом. Что говорить, им еще нет семнадцати. Решение далось не легко. Ведь на чашу весов были брошены такие понятия, как честь школы, забота о ближнем, сострадание, великодушие. Но тем важнее их решение, давшееся в борьбе с собственными сомнениями и колебаниями. Кто знает, может быть, этот

«большой случай», как выразились ребята, станет в их жизни не менее значительной вехой, чем получение аттестата.

Это нужно сказать прямо и недвусмысленно, потому что и сейчас еще находятся люди, которые, не зная существа дела или же не желая его знать, нет-нет да и бросят обидное слово — вот, мол, осрамили хорошего учителя. Если быть точным, то надо сказать, что Крупник осрамился сам, по собственной, так сказать, инициативе. А ребята разоблачили самоуверенного и наглого обывателя, который, прикрываясь званием, положением учителя, пытался посеять в душах подростков ложь и приспособленчество. Солги, и я повышу тебе отметку,— трудно придумать для учителя слова страшнее.

— Наши учителя тоже не все сразу смогли разобраться в Энгельсоне,— говорит директор школы Олимпиада Романовна Пушкаревич.— Его уважали, и я долгое время была искренне расположена к нему. В людях всегда больно разочаровываться. Вы пропадете, если не будете защищать меня,— сказал он мне. Я не стала его защищать, поскольку верю ребятам, верю нашему правосудию. И, как видите, не «пропала».

Наверно, каждый согласится, что само звание учителя в нашем обществе пользуется большим уважением. Доверие, признание, ответственность, любовь — все высокие слова применимы, когда говорят об учителе. Ему доверено воспитывать, растить детей. Учить не только правилам грамматики или основам математики. Учитель своим положением, знаниями, авторитетом прививает детям уважение к законам, по которым живет наше общество, уважение к его идеалам. Потом, после школы, будет жизнь, сложная, противоречивая, требующая жертв и мужественных решений, на которые нелегко пойти. И от учителя во многом зависит, войдет ли человек в эту сложную, взрослую жизнь вооруженный твердыми убеждениями, четкими представлениями о порядочности, честности, принципиальности, или же он сойдет со школьного порога жалким приспособленцем, мыкающимся при каждом дуновении ветерка, готовым продать, предать, солгать из-за каких-то сиюминутных выгод. Будет ли он иметь твердые понятия о гражданственности, или же это будет некое перекати-поле, которое одинаково легко катится в любую сторону, под любым ветром…

Все это во многом зависит от учителя.

Из всего рассказанного видно, что учитель может даже попытаться поколебать честное, искреннее, гражданское отношение ребят к жизни, поколебать то, что есть в них, что заложено не им…

Впрочем, это уже не учитель.